Лёля навернула ещё круг по чистой, высушенной ветром мостовой и, заставив себя разозлиться, нажала кнопку звонка. Послышались торопливые шаги, замок щёлкнул, дверь отворилась и Клод, как соскучившийся по хозяевам щенок, радостно бросился к ней, лепеча без остановки милый вздор. Лёлю закружило, завертело, куда-то потащило, срывая плащ. Она резко остановила этот фейерверк эмоций. Молча, только движением руки отстранила от себя повзрослевшего, но явно не поумневшего Клода. Посмотрела со стороны внимательно.
Всё так же изящен и красив. Даже лучше, чем раньше, в смысле обманчивого благородства. Точёный профиль, когда-то бывший невнятным юношеским припухлым подбородком, сейчас подтянулся, обозначился совершенно. Глаза, вокруг которых уже наметились мужественные морщины, приобрели загадочную значимость. И... Лёля с первой же минуты, вдохнув забытый запах, опять хотела только одного — прижаться к этому человеку. Чувство это ничего хорошего не сулило.
Не здороваясь, Лёля отрывисто и строго произнесла:
— Надеюсь, это ненадолго. Ты о чём-то хотел поговорить? Говори. А потом я пойду.
— Почему ты такая сердитая? Я вот очень рад тебя видеть, — глаза Клода блестели неподдельной радостью.
Лёля огляделась. В студии царил бардак. Причём Бардак с большой буквы. Все ещё закрытая пыльными чехлами мебель; пустые мольберты, уныло отсвечивающие серыми остовами; тюбики с давно высохшей краской, разбросанные по полу. Везде валялись скомканные тряпки непонятного назначения и происхождения, а на небольшом столе явно со вчерашнего вечера вперемешку громоздились остатки закуски, пустые и начатые бутылки из-под спиртных напитков. В углу кучей навалились блокноты с эскизами, карандаши, одиночные носки и почему-то шерстяная шапочка. И именно от вида этой шапочки Лёлю передёрнуло до глубины души.
Клод подскочил к небрежно застеленному для ночи дивану (простынь сбита на край, одеяло в пододеяльнике собрано в комок, одежда вокруг постели разбросана в беспорядке), накинул на весь этот разгуляй замызганный клетчатый плед. Лёля, не снимая плаща, осторожно села на край дивана. Клод всё с тем же ясным сиянием в глазах смотрел на неё:
— Давай начнём с того, что мы очень рады друг друга видеть.
Лёля удивилась:
— Ты не находишь это странным?
— Что именно? — горячо затараторил Клод. — Что я соскучился по тебе, нашёл твой номер телефон и очень волновался, когда его набирал?
— То, что ты пропал неожиданно на одиннадцать лет, а потом вдруг объявился, как ни в чём не бывало. И ещё ведёшь себя так, будто имеешь на меня какие-то права.
Клод присел рядом с Лёлей, попытался её обнять, в голосе появились игривые нотки:
— А я не имею?
Лёля сбросила с плеча его руку:
— Абсолютно никаких.
Клод погрустнел:
— Лёль, я не мог… Ты не представляешь.… В общем, я получил тогда предложение, от которого не мог отказаться. И уехал за границу.
Лёля вспомнила тот ужасный год, когда она чуть не покончила с собой от тоски по его запаху и этим сильным, но изящным запястьям, и откровенно произнесла:
— Я бы последовала тогда за тобой на край света. Ты это знал.
— Не мог, пойми, я не мог… — очень тоскливо протянул Клод, и вдруг без всякого перехода зашептал на ухо, будоражаще и едва касаясь губами:
— Можно я тебя поцелую?
Лёля ещё нашла в себе силы отрицательно дёрнуть головой, но вдруг глаза её выхватили из всей картины этого дня чувственные запястья Клода, и её потянуло, закружило, опять перехватило дыхание. Запрет получился совсем не убедительный, и Клод воспринял это как сигнал. Не обращая внимания на её сопротивление, он захватил в капкан рук её талию. Отстраняясь, Лёля открыла шею, и тут же Клод впился в её шею губами. Это был последний штрих к его личной картине «Возвращение Лёли». Она позорно капитулировала. Теперь Клод жил везде — вокруг неё, над ней, в ней. Падая в свой малодушный позор, последнее, что слышала Лёля в ватной тишине, это горячий шёпот Клода:
— Только тебя... Только ты... Все это время... Всегда.
Ну, и ещё слышала Лёля, как кровь клокотала в висках.
1
Алёна Фёдоровна, прозванная Аркадием инопланетянкой за нестандартность мировоззрения, была женщиной возраста не совсем определённого. Скорее всего, она так часто выкручивалась, когда её спрашивали про возраст, что уже сама запуталась, сколько же ей на самом деле лет.
Поэтому все намёки на данное обстоятельство она считала пошлыми и неуместными. Женщины делятся на интересных особ, с изюминкой, и не очень, — так считала она. Сама Алёна Фёдоровна относила себя к женщинам, безусловно, интересным. И к шуткам про возраст отношения никакого не имеющим.
Разговоры на эту тему с поклонником Сергеем Петровичем (а Алёна Фёдоровна очень любила это слово — «поклонник») пресекались на корню. Если Сергей Петрович намеревался пошутить или рассказать какую-нибудь историю, по его мнению, занятную и не лишённую юмора, он делал красноречивую, практически театральную паузу, прищёлкивал пальцами, ухал, как филин, и произносил что-то вроде:
