Она не помнила, как дошла до вокзала, баюкая на руках, как ребёнка, кусочек погибшей метлы. Перед глазами стояло лицо мужа — дикое, налитое кровью, искажённое злобной гримасой. И равнодушные глаза Даши, которую волновала только она сама.
Утренний город просыпался простужено в предзимний озноб. Земля, заиндевевшая за ночь, теперь, с первыми лучами солнца начала оттаивать, исходя тонким паром. Соня не чувствовала холода, не замечала взгляды редких прохожих. Кто-то присвистнул ей вслед — среди закутанных в тёплые куртки и шарфы прохожих, она смотрелась странно в футболке и светло-голубых летних джинсах. Всё это время Соня жила, оберегаемая тёплым сном, и не заметила, как осень перевалила за вторую половину.
На вокзале, потревоженные начинающимся днём, собирали свои нехитрые пожитки бомжи. Соня подошла к большой карте и с ничего не понимающим видом, уставилась на неё. Кто-то осторожно тронул её за плечо. Соня открыла глаза и увидела смутно знакомую синявку с большим фиолетовым фонарём под глазом. Та улыбалась ей во всю ширину своего щербатого рта, щедро намазюканного морковного цвета помадой. В её улыбке не хватало, как минимум, три зуба. Больше всего Соню удивило то, что синявка и в самом деле казалась знакомой. Она не успела притвориться, что впервые видит эту пропитую женщину неопределённого возраста, а та уже заметила смутный огонёк узнавания в Сонином взгляде. Закивала черно-седой некрашеной, немытой головой, заплясали пакли вокруг втянувшихся щёк.
— Я… это ... Помнишь, на площадке танцевали? Ты ещё с красавцем была — высоким, интересным таким мужчиной?
Соня улыбнулась криво, но вежливо, чуть кивнула по-королевски головой. И поняла в этот момент, как сильно на самом деле она хочет к Лешему, в его уютный, тихий дом, закрыться там и спать, спать, спать — недели, месяцы, чтобы больше никогда не вспоминать этот кошмар одиночества жизни с совершенно чужими тебе людьми, без любви, понимания, без ощущения своей нужности и неповторимости. Тут ей в голову, наверное, всё-таки от отчаянья, пришла одна мысль:
— Слушай, — быстро спросила она синявку, разочарованно отвернувшуюся восвояси от опять не удавшейся дружбы с Соней, — там, где танцплощадка была, это какой город? Ну, как он называется?
Синявка с явным подозрением посмотрела на Соню:
— Какой такой город? Пустошь — она пустошь и есть. Нет там никакого города за много километров вокруг.
— Да как же? — чуть не заплакала Соня. — Город там небольшой, весь в цветах, с фонтанами, мостиками через маленькую речушку. Лавки всякие разные, таверна у Фреда, волшебные игрушки мастера Савоя, изящная посуда Сергея Петровича. Неужели не помнишь? Совсем недалеко от пустыря. Да как же это, ты не помнишь...
— Э, подружка, тебе, наверное, совсем плохо с холоду, — синявка торопливо сняла с себя длинный, когда-то белый, а теперь безвозвратно замызганный плащ, и накинула его Соне на плечи. Под плащом, кстати, на этот раз у синявки оказалось старенькое, но ещё довольно крепенькое драповое пальто. Вытащив из замурзанного пакета общипанный лисий хвост, накинула она себе его на плечи с видом английской леди, кутающейся в меховое боа, и торжественно отчалила восвояси, бросив Соне через плечо:
— То, о чём ты говоришь, подружка, это, наверное, город Несон, что сгорел несколько лет назад. Там, говорят, и фонтан сгорел, и лавочки все. Ничего там не осталось. Ни пенька, ни верёвочки. Исчезло все. И все жители тоже.
Соня мужественно переборола в себе желание покрутить ей пальцем у виска. Она была благодарна за плащ. Только крикнула вслед:
— И где он был, этот город Несон? В какой стороне?
— А это.… Садись на электричку номер шестнадцать, и езжай до станции Несон. После Березников и выходи. В чисто поле.
Соня хотела спросить её ещё о чём-то, но синявка уже выходила из огромных призрачных дверей вокзала. Соня вздохнула, собрала мелочь, звенящую в карманах брюк, купила у пожилой заспанной кассирши билет до станции, насколько хватило этой мелочи, и телепаясь очень ей большим плащом по пахнущим хлоркой блестящим плитам пола, пошла искать платформу, с которой уходила электричка номер шестнадцать.
3
Уже в поезде Соня, запустив руки в необъятные карманы плаща, обнаружила начатую бутылку с самогоном, закрытую плотно скрученным куском газеты. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что она в вагоне совершенно одна, Соня с трудом вытащила самодельную пробку и, закрыв одной рукой нос, прямо из горлышка начала пить вонючую мутную жидкость, удивляясь щедрости синявки. С каждым глотком жизнь становилась всё понятнее и теплее. Колеса поезда стучали, а в кармане, в такт им, волновался теплеющий обломок метлы.
В окне мелькали редкие осенние перелески и уже совсем готовые к зиме поля.
— Не пей вина, Гертруда, — захихикала сразу опьяневшая Соня, — пьянство не красит дам. А я не вино, я совсем даже — самогон. Пью. И еду к Лешему. Останусь теперь там навсегда, и мне будет здорово жить этом пусть и сгоревшем городе... Сгоревшем? Это мы посмотрим ещё...
