Она попыталась сжаться и принять привычную защитную позу, но, к своему ужасу, продолжала буравить большого белого медведя глазами. Отчего он сам как-то сник, съёжился, растерялся, не ожидая от всегда прячущей глаза под его взглядом Сони такого вызова.
— Тысяча листовок, — громко и странным, будто не своим голосом сказала Соня. — Тысяча исправленных флайеров.
В офисе воцарилась мёртвая тишина. Весь маркетинговый отдел, который тоже никак не ожидал такой непочтительности от Сони, поднял головы от исправляемых листовок. В воздухе витало изумление. «Довели» — послышался чей-то шёпот. У Сони перехватило дыхание, но овладевший ей бес неповиновения не дал стушеваться.
— Вот что я вам скажу... — она резко встала, офисное кресло на колёсиках от толчка покатилось в другой угол офиса. Краем глаза Соня уловила, что его задержал на ходу кто-то из работников.
— Насколько я понимаю, это Людмила Сергеевна имеет продуктивную мотивацию?
Тут же весь отдел, как заворожённый, разом повернулся в сторону Милочки, которая безрезультатно попыталась вжаться в кресло и стать совершенно незаметной.
— И кого вместе меня вы наметили для стратегического и тактического планирования лонча нового продукта? — Сонин вопрос так и повис в мёртвой тишине.
— С помощью какого кандидата реклама корма для куриц победит смысл жизни? Ведь маркетинг — наш Бог, так, Константин Александрович? У меня для вас плохая новость: маркетинг по Котлеру больше не актуален, а мир развивается гораздо быстрее, чем движется креативная мысль всех сотрудников нашего агентства, вместе взятых. В принципе, мне все равно, что делать за деньги, которые вы платите. Только я не буду исправлять ваши листовки вручную. Из принципа.
Соня, не выдержав собственного накала, пулей устремилась за дверь, оставив живописно застывшую группу коллег в полном недоумении.
В вестибюле она прислонилась к стене, перевела дух и вдруг расхохоталась.
— И чего это я вдруг Котлера вспомнила, не с утра он будь упомянут? — приговаривала, давясь смехом, Соня.
2
Дома, как всегда, присутствовала полная иллюминация и орал телевизор. Соня с порога привычно крикнула в пространство комнат из коридора:
— Привет, привет, от старых штиблет.
И только потом заметила на зеркале в прихожей записку. Из неё следовало, что муж с друзьями в сауне, дочь — на школьной вечеринке. Записка отправилась в мусорную корзину. Соне вдруг действительно всё стало безразлично. Она решила, что отныне будет жить одним моментом, наслаждаясь каждым днём.
Выключив ненужный свет и приглушив крик телевизора, Соня подошла к большому зеркалу. Она смотрела на себя и прямым, и боковым зрением, ощущая какой-то странный восторженный дискомфорт. Женщина, которая отражалась в зеркале, была одновременно и похожа, и непохожа на неё.
«Взгляд», — поняла Соня. Она прекрасно знала, что глаза у неё светло-карие, чуть близорукие и от этого всегда немного растерянные и испуганные. У отражения же глаза казались густо болотными и затягивающими. Этот взгляд можно назвать каким угодно — роковым, наглым, высокомерным, но ни в коем случае не забитым и не сентиментальным.
Раздался громкий стук, Соня вздрогнула. Что-то упало на кухне, а когда она осторожно заглянула туда, поняла, что свалилась метла — вчерашний странный подарок, о котором она совсем забыла. Соня наклонилась, чтобы её поднять. В комнате вдруг сам собой вывернулся на полную громкость телевизор, и она чуть не упала от неожиданности, но вместо этого сильнее вцепилась в древко.
И вдруг Соня, увлекаемая метлой, от которой она не могла оторвать руки, закружилась по комнате. Это было странно, но захватывающе. Всё неистовей наворачивались круги, словно метла накручивала на себя пространство. Летели в Соню дома, сжимались к ней улицы, сходились железнодорожные линии, прокладывали воздушные пути самолёты. И в танце этом диком, словно первобытном, шаманском, где каждое движение вдруг начало приобретать значение, метла незаметно, тонко, вибрировала у Сони в руках.
Увлечённая ритмом и внутренним содержанием своего разгульного танца, Соня и не заметила тот момент, когда на стене в комнате вдруг появилась очень странная картина. Из ниоткуда, постепенно проявляясь, возник смутный образ. Он расползался по стене, как мокрое пятно. Непонятный: то ли мужчина, то ли женщина. Лысое бесполое Оно, тощее, длинное, с двумя отвисшими сосками, в руках держало мяч. Треугольные глаза напряжённо светились в сумраке глубоко синим.
И эта фигура тоже… танцевала. Она дёргалась, судорожно простирая руки, хотела выбраться на свободу, но не могла, а только отчаянно шевелилась большим пятном на освещённой стороне стены. Чья-то сверхчеловеческая воля, воля творца, не отпускала её, не давала тронуться с места, и прикованный уродец словно выбрал Соню в качестве своего освобождения. Как только Сонина тень касалась застывшей картины, размытый образ становился чётким, каждое воздушное прикосновение делало его всё более живым. Словно уродец пил Сонин танец, наполняя электричеством неудовлетворённого желания пространство, впитывал в себя движения, наливался ими.
