Пустовалов чувствовал, как его выносливый организм быстро восстанавливается. Он почти не двигался. Только взгляд скользил по морю лиц и фигур, привычно фиксируя различные детали, но ничего не анализируя. Он надеялся натолкнуться на что-то знакомое – например, глаза-льдинки, но внимание привлекла только какая-то потасовка у восточных ворот.
Короткие, вырывающиеся вопли и несколько столпивших охранников, чьи огромные тела скрывали происходящее. Пустовалов пытался разглядеть скудное мелькание между их плотных тел, но потасовка привлекла внимание привилегированного класса в белых халатах, чьи места размещались там же неподалеку. Они все повставали со своих мест и окончательно загородили обзор.
– Что там происходит?
Старик озабоченно вытянул шею.
– Не знаю…
В эту секунду раздался жуткий вопль со стороны потасовки, но его сразу заглушила какое-то древнее лирически-щемящее женское пение, добытое будто из советской радиостанции «Маяк» и одновременно произошла некая игра света – его стало меньше в зале и больше над главным подиумом. За столом же появились люди, они респектабельно рассаживались – с некоторой зажатостью, но не без достоинства.
– Это местное начальство? – Спросил Пустовалов.
– Оно самое.
– Сколько раз вы тут были?
– На собрании? Третий раз.
–Значит вы здесь уже полтора месяца?
– Я же говорил, со временем здесь не все так просто.
– Но что это значит?
Старик не ответил, так как одна из высоких фигур за столом поднялась и заговорила в микрофон. Пустовалов, несмотря на свое отличное зрение, не мог ее хорошо рассмотреть – он был слишком далеко. Но отметил, что говорил этот человек по-русски без акцента.
Речь его звучала пресно, монотонно, изобилуя обтекаемыми формулировками. Она напоминала речь технократа из инкубатора управленцев или топ-менеджера-назначенца какой-нибудь госкомпании, выступающего на скучном отчетном собрании.
Он говорил о том, что вот уже какое-то количество дней (точное Пустовалов не расслышал) они успешно противостоят смертельному «дьявольскому» вирусу, что убежище по-прежнему неприступно и надежно защищено от этой коварной дряни, что миновала очередная успешная стадия испытаний лекарства, над которым трудятся лучшие ученые, и что возможно уже через два три-месяца первые испытуемые поднимутся на поверхность.
– Кто это? – Спросил Пустовалов.
– Не помню, как его зовут, но он здесь главный.
После мужчин, по очереди стали выступать другие – все как на подбор похожие, но не внешностью и телосложением, а своей невыразительностью, лексиконом и какой-то неуверенностью. Среди них были говорящие по-русски хорошо и с акцентом, и вовсе не говорящие. Пустовалову запомнился толстый старый немец, похожий на Гельмута Коля, который обращался через переводчицу. Все они говорили коротко и примерно на одну тему – сначала на разные лады выражали свое одобрение правильному курсу руководства, а после высказывались по курируемым направлениям. Кто-то говорил о количестве заболевших, кто-то о состоянии инженерных систем, кто-то о скором открытии кинозала для пассажиров.
Пустовалов заметил уже в зале множество знакомых. Он виделпатлатого слесаря с Площади Ильича, который сыпал им что-то в котел, видел психолога – отважного мореплавателя из девятнадцатого века, который заставил их вспоминать худшие моменты в жизни. Видел человека-великана, который советовал ему соблюдать правила. Видел и Виктора – он сидел примерно посередине. Видел даже Сюзанну, которая сидела рядом с бывшим поваром ресторана «Старый Киото» и иногда оборачиваясь назад. Не видел Пустовалов нигде только девушки с глазами-льдинками, и это пробуждало какое-то несвойственное ему тревожное чувство.
После короткого репортажа слово взял еще один человек – невысокого роста, квадратного сложения, с плотным мясистым лицом и большой головой без шеи сразу переходящей в туловище. Пустовалов хорошо его видел, поскольку в отличие от остальных этого человека дополнительно показывали на киноэкране. Одет он был довольно странно – в темный костюм, напоминавший толи кимоно, толи френч Доктора Зло. Говорил он складно, живо, в отличие от предыдущих выступавших, четко, выразительно, хорошо управляя интонациями. Сыпал цитатами от Платона до Евтушенко, но было в нем что-то отталкивающее. Пустовалов все не мог понять, что именно – толи пересахаренные ужимки – иногда этот человек явно перебарщивал в выразительности и как-то нелепо подпрыгивал и кривлялся, то вскидывал руки, карикатурно изображая грузинский танец. Толи дело было в его каком-то ненасытном, остервенелом подхалимаже. Если предыдущие ораторы мудрость руководства восхваляли как-то пресно, без огонька, то этот человечек яростно, со звонкой экспрессией в голосе преклонялся перед величием ума каких-то «мудрых лидеров».
