Это дерьмо, это дерьмо в твоей голове…
– Очаровательная француженка попала в руки работорговцев…
В моей голове…
– Ной! Это история о человеке, который отрекся от мира, где царят зло и корыстолюбие.
В кромешной тьме что-то мелькнуло. Суровые черты старика. Который его убил. Вернее это называется – казнил.
Боль становится острее, почти нестерпимой – земной формы, хочется кричать, но что-то горячее вливается в него и острота притупляется. Боль уже не жалит, а бьет тупыми ударами через одеяло, затем превращается в волны, слабеет и отступает… А он пропадает, растворяется вместе с ней. Его больше нет.
Когда он вынырнул вновь, старик был материален. Огромная голова, похожая на каменную – надбровные дуги, неприветливые холодные глаза, пепельные волосы «робота Вертера». Он подносит что-то к его рту, вливает. Сильный запах травы, чистотела и шишек. И снова небытие.
– Воины! Вот пришел час, который решит судьбу Отечества! И так не должно помышлять, что сражаетесь вы за Аурангзеба, но за землю предков!
Он шел по улицам смутно узнаваемого города. С одной стороны, он походил на Москву, но был слишком безлюден, зелен, с натуральными каменными фасадами, не скрытыми пестрым пластиком, баннерами и сияющей сталью витрин. Всюду его преследовали тени от раскидистых крон. Воздух пропитался вечерней августовской прохладой, утомленностью от череды оставшихся позади знойных дней. Город прятал жителей – он никого не видел. Будто все горожане давно уехали в отпуск, и город только ждал их возвращения. Он нырял от тенистого, смурого долгого дня в арку и выныривал в очередную зелень, захватившую крошечный двор, в котором лишь присмотревшись можно было разглядеть среди высокой травы и густых крон, потемневшие от времени барельефы благородных лиц.
Освобождаясь, он шел дальше по пустым улицам и площадям, мимо каменных бульдогов, фонтанов, крошечных церквей, нарядных, но не используемых по назначению, со звонницами без колоколов, по непривычным бесплиточным широким тротуарам с лужами, убегающим вдаль пустым проспектам.
Он бродил много дней по улицам метрового города, пока его не разоблачила кривизна. Красивый сталинский дом стал надуваться и оплывать, будто сделан был из пластика, а не из кирпича и все вокруг тоже стало оплывать, даже деревья. Он посмотрел под ноги и увидел плавящийся асфальт, под его весом образовалась ямка, в которую он стал быстро оседать.
После чего снова провалился во что-то беспросветное. Долго падал, набирая скорость, понимая, что это конец. На этот раз… Открыв глаза, увидел старика. Того же, сурового, инфернального, но в мирском антураже – на фоне закопченной бревенчатой стены. Он чувствовал жар, но не тела, а пространства и слышал треск поленьев. Старик протянул ему кружку. Снова запах травы и шишек. И снова забытье. На этот раз недолгое и темное, из которого он вышел слабым и больным, но живым.
Он долго смотрел перед собой, глядя на перемигивающиеся огоньки в темноте, пока не понял, что смотрит в горнило обычной печи. Боль была приглушена чем-то, но он ее ощущал и, несмотря на чудовищную слабость, впервые осознал себя, впервые вспомнил, все что случилось, и понял, что произошло потом.
Оставалось только – набираться сил и Виндман снова заснул. Когда проснулся, бревенчатую стену и старика перед ним озарял слепящий дневной свет.
Старик снова протянул ему кружку с целебным питьем. Виндман с жадностью выпил ее и тут же увидел знакомый рисунок перед глазами.
– Что это значит? – Услышал он голос старика. – Ты можешь говорить? Что это значит?
Борис попытался сказать, но не смог – стал снова уплывать. Старик обратился в огромную обезьяну, которую поглотил взрыв ядерной бомбы – море ослепившего света. Засыпая он думал, что яркий свет также слеп, как тьма.
На этот раз его ждали горы – стеклянные навесы небоскребов, по которым он скатывался, но вместо падения, снова катился и так, пока организм не исторг из себя, все что мог.
Когда он проснулся, сил в нем было чуть больше. Старик сидел на своем месте, поил его своим зельем, но дневной свет сменился на пляшущий свет пламени.
– Что это значит? – Старик снова показал рисунок, нарисованный на картонке от упаковки чая «Липтон».
Виндман даже не взглянул на него – закрыл глаза.
– Он тоже исчез, – произнес он, поражаясь слабости своего голоса. Он напрягался так, будто кричал, а выходил слабый шепот.
– Кто?
– Тот, у кого была эта схема…
И снова сон. И блуждание по крутым горам. И снова пробуждение. И ослепительный свет ясного морозного дня. Старик поит его, показывает круги, нарисованные шариковой ручкой. Борис не помнил, чтобы брал рисунок с собой. Должно быть, сунул вместе с записной книжкой в карман.
– Работник метро, – слабым голосом ответил Виндман на вопрос, заданный восемь часов назад.
Старик повернул рисунок к себе, хмуро глянул.
– Это кольцевая, а это что за линия?
– Не знаю… Он пропал… Как и она.
– Кто?
– Дочь…
– Генерала Афанасьева?
– Пропала… в метро… – сказал Борис и от усталости закрыл глаза.
– Метро! – Воскликнул старик. – Так вот в чем дело.
Борис открыл глаза и попытался повернуться на бок.
