Голос говорил, но Фредер не слышал слов. Слышал только звуки, благословенная гармония которых была насыщена сладостью, как воздух цветущего сада ароматом. И в это благозвучие внезапно бурным вихрем ворвался стук его сердца. Воздух гремел колоколами. Стены дрожали от раскатов незримого органа. Усталость… изнеможение – их нет! Все тело с головы до ног – инструмент блаженства, все струны натянуты до предела, вот-вот разорвутся и все же звенят самым чистым, самым пылким, самым лучезарным аккордом, на который откликалось песней все его существо.
Он жаждал погладить ладонями камни, на которых преклонял колени. Жаждал с бесконечной нежностью поцеловать камни, которых касался его лоб. «Боже… Боже… Боже!..» – стучало сердце в груди, и каждый его удар был молитвенной благодарностью. Он смотрел на девушку и не видел ее. Видел только мерцающий свет, перед ним он преклонял колени.
«Красавица, ненаглядная, – беззвучно повторяли губы. – Моя! Моя! Любимая! Как мог существовать мир, когда тебя еще не было? С какой же улыбкой Бог создавал тебя? Ты говоришь?.. Что́ ты говоришь?.. Сердце кричит во мне – я не могу постичь твои слова… Не сердись на меня, ненаглядная, любимая!»
Сам того не ведая, притянутый незримыми, неразрывными узами, он полз на коленях все ближе и ближе к мерцающему свету, каким было для него лицо девушки. И наконец очутился так близко, что, вытянув руку, мог бы коснуться края ее платья.
«Посмотри на меня, дева! – молили его глаза. – Посмотри на меня, мать!»
Но ее кроткие глаза смотрели мимо него. А губы произнесли:
– Братья мои…
Жестом мучительной покорности, безоговорочного подчинения Фредер склонил голову и горячими ладонями закрыл пылающее лицо.
– Братья мои, – произнес над головой певучий голос.
И смолк, будто от испуга.
Фредер поднял голову. Не произошло ничего – ничего, что можно бы выразить словами. Вот только дуновение ветерка, скользнувшего в воздухе, вдруг стало внятно, как шумный вздох, и повеяло холодом, словно из открытых дверей.
С легким треском огненные мечи свечей наклонились. И снова замерли.
«Говори же, любимая!» – сказало сердце Фредера.
И она заговорила. А сказала вот что:
– Хотите знать, как началось строительство Вавилонской башни, хотите знать, как оно кончилось?.. Я вижу человека, рожденного зарею мира. Он красив, как мир, и у него пылкое сердце. Он любит бродить в горах, подставлять грудь ветру и говорить со звездами. Он очень силен, и ему подвластны все твари земные. Он грезит о Боге и чувствует себя близким его родичем. Ночи его полны видений.
И вот однажды настает священный миг. Сердце его переполнено. Звездное небо раскинулось над ним и его друзьями. «Ах, друзья! Друзья! – восклицает он, указывая на звезды. – Велик мир и творец его! Велик человек! Идемте, давайте построим башню, что достанет до небес! Стоя на вершине ее и слыша над головою перезвон звезд, мы золотыми буквами напишем на вершине башни свой символ веры: «Велик мир и творец его! И велик человек!»
И они, горстка мужчин, полных доверия друг к другу, принялись обжигать кирпичи и копать землю. Никогда люди не трудились так споро, ведь их объединял один замысел, одна цель, одна мечта. Вечером, отдыхая от трудов, каждый знал, о чем думает другой. Они не нуждались в языке, чтобы общаться. Но уже вскоре поняли: для задуманного дела их созидающих рук недостаточно. И тогда призвали на помощь новых друзей. Башня росла. Достигла исполинских размеров. Строители разослали гонцов на все четыре стороны света, скликая новых охотников на подмогу в своем великом деле.
И охотники пришли. Трудились они за плату. Не ведали даже, что́ они возводят. Ни один из работавших с южной стороны не знал никого из тех, что копали на северной. Человек, возмечтавший построить Вавилонскую башню, был работникам-строителям незнаком. Голова и руки были далеки друг от друга и чужды друг другу. Стали врагами. Что одному услада – другому тяжкая обуза. Что одному восторг – другому проклятие.
«Вавилон!» – восклицал один, имея в виду: божество, венец, вечный триумф!
«Вавилон!» – восклицал другой, имея в виду: ад, подневольный труд, вечное проклятие!
Одно и то же слово было и молитвой, и богохульством. Произнося одни и те же слова, люди друг друга не понимали.
А по причине того, что люди, сиречь голова и руки, более не понимали друг друга, Вавилонская башня была разрушена, и на верхушке ее так никогда и не написали золотом слова человека, который о ней мечтал: «Велик мир и творец его! И велик человек!»
И оттого, что голова и руки более не понимают друг друга, когда-нибудь рухнет и Новая Вавилонская башня.
Голове и рукам нужен посредник. И посредником меж ними до́лжно быть сердцу…
Девушка умолкла. Вздох, похожий на стон, слетел с немых губ слушателей.
Потом один медленно встал, оперся руками о плечи тех, что на корточках сидели перед ним, и, подняв к девушке худое лицо с фанатичными глазами, спросил:
– И где же наш посредник, а?
Девушка посмотрела на него, и по нежному ее лицу волной прокатился свет бесконечной уверенности.
– Ждите его! – сказала она. – Он обязательно придет!
