По ступеням Собора Смерть спустилась в город, окруженная черными птицами с человечьими лицами. Подняла косу, как бы указывая им дорогу. И они разлетелись в разные стороны. Широкие их крылья затмили луну.
Смерть откинула за спину свой просторный плащ. Распрямилась и сделалась намного выше домов Метрополиса. Самый высокий едва достигал ей до колен.
Она взмахнула косой, лезвие аж свистнуло. Земля и все звезды содрогнулись. Но коса показалась ей недостаточно острой. Она огляделась, выискивая место, куда бы сесть. И приглянулась ей Новая Вавилонская башня. Она села на Новую Вавилонскую башню, поставила косу, достала из опояски точило, поплевала на него и принялась вострить лезвие. Сталь брызнула синими искрами. Потом Смерть встала, вновь взмахнула косой. И с неба дождем посыпались звезды.
Смерть удовлетворенно кивнула, повернулась и начала свой путь по великому Метрополису…
– Что ж, – хрипло сказал Иосафат, – то был сон…
– Конечно… Сон… А сны, как говорится, призрачны, верно? Но послушай дальше, Иосафат… Из этого сна я вернулся в реальность с ощущением печали, которое ножом пронзало меня сверху донизу. Я видел чело Марии, этот светлый храм доброты и невинности, оскверненный именем великой блудницы, Вавилон. Я видел, как она насылала на город смерть. Видел, как мерзости одна за другой отделялись от нее и, трепеща крыльями, летели прочь; чумные призраки, вестники беды, они роем летели по городу впереди Смерти. Я стоял на улице и смотрел на Собор, казавшийся мне оскверненным и запакощенным. Двери были распахнуты настежь. Темные вереницы людей вползали внутрь, толпились на лестнице. А я думал: может статься, среди этих набожных прихожан и моя Мария… «Мне нужно в Собор…» – сказал я отцу, и он отпустил меня. Я не был пленником. Когда же я добрался до Собора, орган гремел, как труба Страшного суда. Песнопение из тысячи глоток. «Dies irae [12]»… Ладан клубился над толпой коленопреклоненных перед вечным Богом. Распятие парило над главным алтарем, и в дрожащем сиянье свечей капли крови под терновым венцом на челе сына Марии как бы оживали, сбегали вниз. Святые у колонн угрюмо смотрели на меня, будто знали о моих зловещих сновидениях.
Я искал Марию. Ах, я точно знал, эти тысячи не спрячут ее от меня. Если она здесь, я найду ее, как птица находит дорогу к гнезду. Но сердце в груди словно умерло. И все-таки я не мог не искать ее. Блуждал вокруг того места, где однажды ждал ее… Н-да, наверно, вот так птица блуждает вокруг места, где было ее гнездо, которое ей не отыскать, потому что оно разрушено молнией или бурей.
Когда же я подошел к боковой нише, где стояла Смерть в образе музыканта, играющего на человечьей косточке, ниша оказалась пуста, Смерть пропала…
Вроде как Смерть из моего сна не воротилась к своей свите…
Не говори ничего, Иосафат! Это мелочь… Случайность… Возможно, статуя оказалась повреждена – не знаю! Поверь, это мелочь.
Тут послышался пронзительный голос:
«Кайтесь! Царствие небесное уже близко».
То был голос Дезертуса, монаха. Голос острый, как нож. Он будто сорвал кожу с моего хребта. В храме царила мертвая тишина. Ни один из тысячи людей вокруг словно не дышал. Все они преклонили колени, и лица их, белые, как маски ужаса, обратились к неистовому проповеднику.
Голос его летел по Собору копьем:
«Кайтесь! Царствие небесное уже близко».
Передо мной, возле колонны, стоял молодой человек – некогда мой сотоварищ по «Клубу сыновей». Не изведай я на себе, сколь разительно человеческие лица способны измениться за короткое время, я бы его не узнал.
Годами постарше меня, он был если и не самый веселый из всех нас, то самый смешливый. Женщины любили его и одновременно побаивались, ведь, коли забуянит, ничем его не усмиришь – ни смехом, ни слезами. Теперь лицо его выглядело тысячелетним, как у живого мертвеца. Казалось, нерадивый палач лишил его век, и он, обреченный никогда не спать, умирал от усталости.
Но куда сильнее удивило меня, что нашел я его здесь, в Соборе, хотя всю свою короткую жизнь он был большим скептиком.
Я тронул его за плечо. Он даже не вздрогнул. Только перевел на меня взгляд… ах, эти сухие, воспаленные глаза!
Мне хотелось спросить: что ты здесь делаешь, Ян? Но голос монаха, голос-копье, отрезал нас друг от друга… Монах Дезертус начал проповедь…
Фредер обернулся и снова шагнул к Иосафату, да так поспешно, точно его вдруг обуял ужас. Сел рядом с другом и заговорил очень быстро, захлебываясь потоком слов.
На первых порах он, Фредер, почти не слушал монаха. Смотрел на товарища и на коленопреклоненных, теснившихся на полу. И когда смотрел на них, ему чудилось, будто монах словами гарпунирует их, бросает копья со смертоносными крючьями в самую душу слушающих, выдергивает их стонущие души из объятых страхом тел.
