Молодой человек поднимает руку на старика, и кто-то – он не знает кто – хватает его и вышвыривает на улицу. Его отводят домой. Он заболевает и скоро оказывается на пороге смерти. Врачи пожимают плечами.
Отец, человек гордый, но добрый и любящий сына более всего на свете, решает сам пойти к старику. Его без затруднений впускают. Он находит старика, а при нем девушку. И говорит ей: “Спасите моего сына!”
Девушка смотрит на него и с улыбкой прелестнейшей бесчеловечности отвечает: “У тебя нет сына…”
Он не понимает смысла ее слов. Хочет узнать больше. Настойчиво засыпает девушку вопросами. И получает один и тот же ответ. Засыпает вопросами старика – тот пожимает плечами. С гнусной усмешкой на губах…
Внезапно мужчина понимает… Идет домой. Повторяет жене слова девушки. Та, совершенно без сил, признает свою вину, у которой нет срока давности даже спустя двадцать лет. Но собственная судьба ничуть ее не тревожит. Она думает только о сыне. Позор, потеря мужа, одиночество не значат ничего, сын – это всё.
Она идет к девушке, падает перед нею на колени: “Ради милосердия Господня прошу тебя, спаси моего сына!” Девушка смотрит на нее и с улыбкой отвечает: “У тебя нет сына…” Женщина думает, что перед нею сумасшедшая. Но девушка оказалась права. Сын, тайком подслушавший разговор отца и матери, покончил с собой…»
«Маринус?»
«Да».
«Жестокая случайность, Ян… но не видение, не призрак».
«Случайность? Не призрак? А как ты назовешь, Фредер, – продолжал Ян, прямо в ухо Фредера, – что эта девушка может являться одновременно в двух местах?»
«Вздор…»
«Нет, не вздор… Это правда, Фредер! Ее видели у окна в доме Ротванга… и в тот же час она танцевала свой нечестивый танец в “Иосиваре”…»
«Не может быть!» – воскликнул Фредер.
«Это правда!»
«Ты видел эту девушку… в “Иосиваре”?»
«Можешь увидеть сам, если хочешь…»
«Как ее зовут?»
«Мария…»
Фредер уткнулся лбом в ладони. Скорчился, будто испытывал такую боль, какую Господь обыкновенно на людей не насылает.
«Тебе знакома эта девушка?» – спросил Ян, подавшись вперед.
«Нет!» – ответил Фредер.
«Но ты любишь ее», – сказал Ян, и в его словах сквозила готовая излиться ненависть.
Фредер взял его за руку и сказал:
«Идем!»
– Но тут, – продолжил Фредер, устремив взгляд на Иосафата, который сидел, погруженный в себя, меж тем как дождь ослабевал, словно затихающий плач, – передо мной внезапно вырос Тощий и сказал: «Пойдемте-ка домой, господин Фредер».
Иосафат молчал, долго-долго. Фредер тоже молчал. В раме открытой двери, выходившей на галерею, витал облитый белым светом образ исполинских часов на Новой Вавилонской башне. Большая стрелка передвинулась на двенадцать.
И над Метрополисом грянул звук…
Был он безмерно прекрасен и привлекателен – глубокий, рокочущий, мощнее любого звука на свете. Голос сердитого океана, голос стремительных потоков и близких гроз утонул бы, ничтожный, в этом демоническом звуке. Лишенный резкости, он пронизывал все стены и все предметы, которые, пока он длился, как бы трепетали в нем. Вездесущий, прекрасный и жуткий, он шел сверху и снизу, – неотвратимое повеление.
Он витал высоко над городом. Был голосом города.
Метрополис подавал голос. Машины Метрополиса ревели, требовали пищи.
Взгляды Фредера и Иосафата встретились.
– Вот сейчас, – медленно проговорил Иосафат, – множество людей спускаются в город мертвых и ждут ту, которая тоже зовется Марией и которую они, простодушные, себе придумали…
– Да, – кивнул Фредер, – ты друг, и ты прав… Я пойду с ними…
И впервые этой ночью в его голосе слышалось что-то вроде надежды.
Час ночи.
Иох Фредерсен подошел к дому своей матери.
Дом был крестьянский, в два этажа, крытый соломой, под сенью орешины, и стоял он на плоской крыше огромного каменного здания неподалеку от Собора. Садик, полный лилий и мальв, горошка, маков и настурций, скромно ютился у стен домика.
У матери Иоха Фредерсена был лишь один сын, и она любила его всем сердцем. Но владыка великого Метрополиса, владыка города машин, мозг Новой Вавилонской башни сделался ей чужим, и она питала к нему враждебность. Как-то раз ей пришлось видеть, как одна из титанических машин Иоха Фредерсена крушила людей, словно трухлявую древесину. Она взмолилась Господу. Но Он не услышал ее. Она рухнула наземь и больше не встала. Живыми остались только голова да руки, тело парализовало. Но глаза ее полыхали силой целого войска.
Мать противилась сыну и его делу. Но он не покидал ее, насильно заставлял быть рядом. Когда она гневно поклялась, что до последнего дня будет жить в своем доме – под соломенной крышей, под сенью орешины, – он перенес дом, и орешину, и пестроцветный летний сад на плоскую крышу каменного исполина, воздвигнутого меж Собором и Новой Вавилонской башней. Орешина целый год болела, потом зазеленела вновь. Чудо красоты – цветущий сад вокруг домика.
И Иох Фредерсен всегда приходил сюда бессонными ночами и в недобрые дни.
