– Я заплатил за эту провинность, матушка… Хель умерла. Теперь у меня есть только Фредер. Ее наследие. И наследие Хель я не отдам. Я пришел просить тебя, матушка: помоги мне вернуть Фредера.
Глаза старой женщины, обращенные к нему, сияли.
– Что ты ответил мне, Иох, когда я хотела остановить тебя на пути к Хель?
– Не помню.
– Зато я помню, Иох! Каждый слог помню. Ты сказал: «Я не слышу ни одного сказанного тобой слова, я слышу только одно: “Хель!” Пусть меня ослепят – я все равно буду видеть Хель! Пусть меня парализует – я и на непослушных ногах все равно найду дорогу к Хель!..» Фредер твой сын. Как по-твоему, Иох, что́ он ответит, если я скажу: оставь девушку, которую любишь…
Иох Фредерсен молчал.
– Берегись, Иох! – воскликнула старуха-мать. – Мне известно, что́ значит, когда твои глаза становятся холодны, как сейчас, и когда ты бледнеешь, как камень из стен. Ты забыл, что любящие священны. Хоть они и заблуждаются, Иох, даже заблуждение их священно. Даже если они безрассудны, Иох, безрассудство их священно. Ведь там, где любящие, сад Господень, и никто не вправе изгонять их оттуда. Даже Бог. Только их собственная вина.
– Я должен вернуть себе сына, – сказал Иох Фредерсен. – И надеялся, что ты мне поможешь, и, конечно же, ты – самое мягкое средство, какое я мог выбрать. Но ты не желаешь, придется мне искать иные средства…
– Фредер болен, как ты говоришь…
– Он поправится…
– Значит, ты намерен продолжить свой путь?
– Да.
– Думаю, Иох, Хель заплакала бы, услышав тебя!
– Может быть. Но Хель мертва.
– Что ж, тогда подойди ко мне, Иох! Хочу дать тебе напутствие, которое ты забыть не сможешь. Его легко запомнить.
Иох Фредерсен помедлил. Но все-таки подошел к матери. Она положила руку на Библию, что лежала перед нею. Указала пальцем. Иох Фредерсен прочитал:
«…Что посеет человек, то и пожнет…» [14]
Иох Фредерсен отвернулся. Прошел по комнате. Мать неотрывно смотрела на него. И когда он вдруг обернулся, неожиданно, с резким словом на губах, их взгляды встретились. Мать уже не могла спрятать глаза, да и не хотела, и в их омытой слезами глубине открылась такая всемогущая любовь… такая всепоглощающая, что Иоху Фредерсену показалось, будто он видит свою мать впервые.
Оба долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова.
Потом он шагнул к матери:
– Я пойду, матушка, и, наверно, никогда больше к тебе не приду…
Она не ответила.
Иох Фредерсен хотел было протянуть ей руку, но рука, едва поднявшись, опустилась.
– По ком ты плачешь, матушка? – спросил он. – По Фредеру или по мне?
– По вам обоим… – сказала мать, – по вам обоим, Иох…
Он стоял молча, переполнявшие сердце противоречивые чувства отражались на лице. Потом, уже не глядя на мать, отвернулся и вышел из дома, над которым шумела орешина.
Было около полуночи, свет не горел. Только в окно падал отблеск города, тускло озаряя лицо девушки, которая с закрытыми глазами, руки на коленях, неподвижно сидела, прислонясь к стене.
– Ты никогда не дашь мне ответа? – спросил великий изобретатель.
Безмолвие. Тишина. Неподвижность.
– Ты холоднее камня, тверже любого камня. Кончик твоего пальца, наверно, разрезал бы алмаз, как воду… Я не взываю к твоей любви. Что знает девушка о любви? Вы, невзятые крепости, неисследованные райские кущи, запечатанные книги, не ведомые никому, кроме Бога, их написавшего, – что ведомо вам о любви? Женщины тоже ничего о любви не ведают. Что знает свет о свете? Пламя о горении? Что знают звезды о законах, согласно которым странствуют? Спросите хаос… холод, тьму… вовеки несвободное, что жаждет освободиться от себя самого. О том, что́ есть любовь, надо спросить мужчину. Гимн небес сочиняется только в аду… Я взываю не к твоей любви, Мария, но к твоему состраданию, о мать в облике девы…
Тишина. Безмолвие. Неподвижность.
