Как обычно, он нашел мать в широком, мягком кресле у открытого окна, на недвижных коленях темный плед, на наклонном столике перед нею – толстая Библия, в красивых старческих руках – изящное ажурное шитье, которым она занималась, и, как обычно, с его появлением она молча отложила тонкое рукоделие и крепко сплела руки на коленях, словно собирая в кулак всю свою волю и все помыслы для тех коротких минут, когда великий сын находился при ней.
Руки они друг другу не подали, этого не случалось уже давно.
– Как ты, матушка? – спросил Иох Фредерсен.
Она посмотрела на него – глаза полыхали силой небесного воинства. Спросила:
– Что тебе нужно, Иох?
Он сел напротив, уткнулся лбом в ладони.
Не было в великом Метрополисе, да и нигде на свете человека, который мог бы похвастать, что хоть раз видел Иоха Фредерсена с опущенной головой.
– Мне нужен твой совет, матушка, – сказал он, глядя в пол.
Взгляд матери покоился на его волосах.
– Могу ли я дать тебе совет, Иох? Ты выбрал путь, каким я не могла последовать за тобою – ни умом, ни сердцем, это уж точно. Теперь ты настолько далек, что мой голос более до тебя не достигнет. А если бы и достиг, Иох, разве ты послушаешь меня, если я скажу: поверни обратно?! Ты не сделал этого тогда и не сделаешь сегодня. Вдобавок уже случилось слишком много такого, чего никак не воротишь. Ты слишком виноват перед многими, Иох, и не раскаиваешься, а полагаешь себя правым. Как же я могу дать тебе совет?..
– Речь о Фредере, матушка…
– О Фредере?
– Да.
– Что стряслось с Фредером?..
Иох Фредерсен ответил не сразу.
Руки матери заметно дрожали, и, когда Иох Фредерсен поднял взгляд, от него это не укрылось. Но он по-прежнему сидел, уткнувшись лбом в ладони.
– Я пришел к тебе, матушка, потому что Хель нет в живых…
– Из-за чего она умерла?
– Знаю, из-за меня… Ты часто и без обиняков говорила мне об этом, матушка, говорила, что я наливал кипящее вино в хрустальный сосуд. И прекрасный сосуд не мог не треснуть. Но я не жалею, матушка. Нет, не жалею… Ведь Хель была моя…
– И оттого умерла…
– Да. Не стань она моей, наверно, жила бы до сих пор… Оно и лучше, что умерла.
– Да, Иох, она умерла. И Фредер ее сын.
– Что ты хочешь этим сказать, матушка?
– Ты знаешь не хуже меня, Иох, иначе, пожалуй, не пришел бы ко мне сегодня.
Иох Фредерсен молчал. В открытое окно долетал шелест орешины, задумчивый, берущий за душу.
– Фредер часто заходит к тебе, матушка, верно? – спросил Иох Фредерсен.
– Да.
– Ищет у тебя поддержки против меня…
– Наверно, она необходима ему, Иох…
Молчание. Потом Иох Фредерсен поднял голову. Глаза его словно окропило пурпуром.
– Я потерял Хель, матушка, – сказал он. – Но никак не могу потерять Фредера…
– Ты что же, боишься его потерять?
– Да.
– В таком случае удивительно, – заметила старая женщина, – что Фредер не пришел ко мне прежде тебя…
– Он тяжко болен, матушка…
Старушка шевельнулась, будто хотела встать, глаза архангела блеснули гневом.
– Недавно, когда навещал меня, – заметила она, – он был здоровехонек, как дерево в цвету. Что с ним приключилось?
Иох Фредерсен встал, несколько раз прошелся по комнате. Казалось, аромат цветов, струившийся в окно из сада, причинял ему боль, от которой его лоб избороздили морщины.
– Не знаю, – вдруг сказал он, без всякого перехода, – как эта девушка сумела войти в его жизнь. Не знаю, как она получила такую огромную власть над ним. Но я своими ушами слышал, как он сказал ей: «У моего отца больше нет сына, Мария…»
– Фредер никогда не лжет, Иох. Значит, ты уже потерял его.
Иох Фредерсен не ответил. Он думал о Ротванге. Тот сказал ему те же слова.
– Ты пришел ко мне ради этого, Иох? – спросила мать. – Тогда мог бы и не трудиться. Фредер – сын Хель, да. А значит, у него мягкое сердце. Но он и твой сын, Иох. А значит, голова у него стальная. Тебе ли не знать, Иох, какое упорство может проявить мужчина, чтобы получить желанную женщину.
– Это несравнимо, матушка. Фредер еще почти мальчик. Когда добился Хель, я был мужчиной и знал, что делаю. Хель была мне нужнее воздуха для дыхания. Я не мог без Хель, матушка. Вырвал бы ее из объятий самого Бога.
– У Бога ты ничего отобрать не можешь, Иох, только у людей. И ты отбирал. Ты виноват, Иох. Виноват перед своим другом. Ведь Хель любила Ротванга, а ты принудил ее.
– Когда умирала, она любила меня, матушка…
– Да. Когда поняла, что ты тоже человек. Когда ты бился головой об пол и звал ее. Но ты вправду веришь, Иох, что одна эта улыбка в смертный час оправдывает все, из-за чего она умерла подле тебя?
– Оставь мне эту веру, матушка…
– Суеверие…
Иох Фредерсен посмотрел на мать.
– Хотел бы я знать, – сказал он с грустью, – чем ты питаешь свою жестокость ко мне, матушка!
– Страхом за тебя, Иох… собственным страхом!
– Тебе незачем бояться за меня, матушка…
– О, есть зачем, Иох… есть! Твоя вина идет за тобой, как хорошая собака по следу. Она не теряет твой след, Иох… всегда у тебя за спиной!.. Друг безоружен перед другом, нет у него щита на груди, нет доспехов, защищающих сердце. Друг, верящий другу, беззащитен. Ты предал беззащитного, Иох.
