– Глубочайшая справедливость… – прошептал номер 11 811. – Из слабости – вина… Из вины – искупление… Предупредить… город!.. Предупредить!..
– Я не оставлю тебя одного!..
– Прошу тебя… прошу!..
Фредер встал, в глазах его плескалось отчаяние. Направился к проходу, в котором исчезла толпа.
– Не туда!.. – сказал Георгий. – Там уже не пройти!
– Другой путь мне неведом…
– Я поведу тебя…
– Ты умираешь, Георгий! Первый шаг для тебя – смерть!
– Ты не хочешь предупредить город? Хочешь тоже стать виновным?
– Идем! – согласился Фредер.
Он поднял Георгия. Прижав ладонь к ране, тот пошел.
– Идем! Только возьми лампу! – сказал Георгий. Он шел так быстро, что Фредер едва поспевал за ним. В тысячелетнюю пыль города мертвых, вытекая из свежего источника, капала кровь, а Георгий все тянул Фредера вперед, крепко вцепившись ему в плечо.
– Скорее! – бормотал он. – Скорее… Надо спешить!
Коридоры – перекрестки – коридоры – ступени – коридоры – лестница, круто уходящая вверх… На первой ступеньке Георгий споткнулся. Фредер хотел было поддержать его. Но Георгий воспротивился.
– Поспеши! – Он кивком указал на лестницу. – Иди наверх! Ты теперь не заплутаешь… Торопись!..
– А ты, Георгий? А ты?
– Я… – Георгий отвернулся к стене, – я уже не дам тебе ответа…
Фредер выпустил руку Георгия. Быстро пошел вверх по лестнице. Ночь объяла его, ночь Метрополиса, хмельная ночь в безумии света…
Пока все было как обычно. Ничто пока не предвещало бури, которая вот-вот выплеснется из недр земли под Метрополисом, чтобы убить город машин.
Но сыну Иоха Фредерсена казалось, будто камни поддаются под его ногами, будто в воздухе слышен шум крыльев, шум крыльев диковинных чудищ: созданий с телами женщин и головами змей… созданий, что наполовину быки, наполовину ангелы… демонов, увенчанных коронами… львов с человечьими лицами…
Ему чудилось, будто на Новой Вавилонской башне сидит Смерть в шляпе и просторном плаще, вострит свою косу…
Он добрался до Новой Вавилонской башни. Все как обычно. Сумрак уже вступил в схватку с ранним утром. Фредер искал отца. И не находил. Никто не знал, куда в полночь отправился Иох Фредерсен.
Навершие Новой Вавилонской башни было пусто.
Фредер утер пот, каплями стекавший со лба по вискам.
– Я должен найти отца! – сказал он. – Должен призвать его… во что бы то ни стало!
Люди с глазами слуг смотрели на него, люди, не ведавшие ничего, кроме слепого подчинения, и неспособные ни дать совет, ни тем паче помочь…
Сын Иоха Фредерсена подошел к столу, за которым обычно сидел его великий отец. Он был бледен, как шелк его одежд, когда протянул руку и нажал на синюю металлическую пластинку, к которой из всех людей прикасался один только Иох Фредерсен.
И сей же час великий Метрополис взревел. Подал свой голос, свой демонический голос. Но он не требовал пищи, он ревел:
Опасность!..
Над исполинским городом, над дремлющим городом ревел первозданный зверь: Опасность!.. Опасность!..
Едва заметная дрожь пробежала по Новой Вавилонской башне, будто земля, на которой она стояла, содрогнулась, напуганная виденьем, на грани меж сном и явью…
Мария не смела шевельнуться. Даже дышать не смела. Не смыкала глаз, дрожа от ужаса, что меж опусканием и поднятием век явится и завладеет ею новый кошмар.
Она не знала, сколько минуло времени с тех пор, как руки Иоха Фредерсена сомкнулись на горле Ротванга, великого изобретателя. Оба они стояли в тени, и все же девушке мнилось, что их очертания, словно огненные линии, так и остались в темноте: мощная фигура Иоха Фредерсена, выбросившего руки вперед, точно когтистые лапы, и тело Ротванга, обвисшее в этих когтях и унесенное – унесенное отсюда прочь – сквозь дверной проем, который за ними закрылся.
Что происходило за этой дверью?..
Она ничего не слышала. Все ее существо обратилось в слух, но она не слышала ничего, ни малейшего звука…
Шли минуты… бесконечные минуты… ничего не слышно, ни шагов, ни крика…
Может быть, за стеной произошло убийство?..
Ах… эти руки, схватившие Ротванга за горло… Эта фигура, унесенная из темноты прочь, в еще более глубокую темноту…
Он мертв?.. Быть может, лежит в углу за той дверью – шея сломана, затылок разбит, а глаза остекленели?
Быть может, убийца все еще там, за дверью?
Казалось, комната вокруг нее вдруг наполнилось глухим стуком. Все более сильным, все более назойливым. Он оглушал, но оставался глухим… Мало-помалу Мария поняла: это стучит ее собственное сердце… Войди кто-нибудь в комнату – она бы не услышала, так стучало ее сердце.
Бесхитростные слова детской молитвы промелькнули в мозгу, спутанные и бессмысленные… Боженька, пожалуйста, останься со мною, присмотри за мной, аминь!.. Она думала о Фредере… Нет, только не плакать, не плакать!..
Боженька, пожалуйста…
Ей более не вынести этого безмолвия! Она должна увидеть… должна убедиться.
Но она шагу ступить не смела. Встала, робея вернуться на прежнее место. Ее словно зашили в черный мешок. Руки плотно прижаты к телу. Ужас дышал ей в затылок.
