– Я хочу услышать пароль!
– Пароль: тысяча три. Машина работает вполсилы. Ты поставил рычаг на предохранитель…
Страж машины-сердца стоял столбом. Потом неуклюже повернулся, подковылял к двери, дернул засовы.
Масса услышала желанный звук. Победоносно завопила. Дверь распахнулась, и толпа смела́ человека, стоявшего на пороге. Кинулась к машине. Хотела разломать ее. Танцующая девушка предводительствовала ворвавшимися.
– Смотрите! – крикнула она. – Смотрите! Вот бьется сердце Метрополиса! Что надо сделать с сердцем Метрополиса?
Но огромная людская масса не подхватила песню девушки. Все не сводили глаз с машины, с бьющегося сердца Метрополиса, великого города машин, который они кормили. Масса медленно двигалась, как единое тело, подползала к машине, сверкающей, словно серебро. На лицах читалась ненависть. А еще суеверный ужас. И воля к полному уничтожению.
Но прежде чем они взялись за дело, Грот, страж, закрыл машину собой. Бросил в лицо массе всю брань, всю непристойную ругань, какую только знал. Самое грязное слово казалось ему теперь недостаточно грязным. Масса же обратила к нему свои красные глаза. Уставилась на него. Сообразила: он осыпает ее бранью… осыпает бранью от имени машины. Человек и машина слились для массы в одно. Человек и машина одинаково заслуживали ненависти. Масса двинулась на человека и машину. Схватила человека, а в виду имела машину. С ревом свалила его наземь. Подмяла под себя. И пинками вышвырнула за дверь. О машине она забыла, ведь человек-то схвачен – схвачен страж сердца всех машин, и, отрывая человека от машины-сердца, она воображала, что вырывает сердце из груди великого города машин, из груди Метрополиса.
Что же станется с сердцем Метрополиса?
Оно будет растоптано ногами массы!
– Смерть! – завопила торжествующая масса. – Смерть машинам!
Толпа не замечала, что вождя у нее больше нет. Не замечала, что девушка из ее рядов исчезла.
Девушка стояла перед машиной – перед сердцем города. Хрупкой рукой – более хрупкой, чем стекло, – она взялась за мощный рычаг, стоявший на предохранителе. Перевела его в другое положение и легким и словно бы нетвердым шагом вышла вон.
Машина зажужжала, ускоряя ход. Над ее таинственными хрупкими сочленениями возникло подобие солнечного диска – как бы лучистый венец божества, стремительно кружащее серебристое колесо, спицы которого в вихре вращения виделись сплошным ослепительным диском.
Сердце Метрополиса, великого города Иоха Фредерсена, охватила лихорадка, смертельная болезнь поразила его…
– Отец!!
Сын Иоха Фредерсена прекрасно понимал, что отец никак не может его услышать, ведь он стоял в самом нижнем, цокольном этаже Новой Вавилонской башни, куда его забросил дерганый пульс улицы, а отец находился высоко-высоко над кипеньем города – безучастный мозг в прохладной черепной коробке. И все-таки Фредер позвал его, не мог не позвать, и крик его был призывом о помощи и укором.
Круглая постройка Новой Вавилонской башни выплевывала людей, которые с идиотским смехом спешили на улицу. Живое месиво улицы всасывало их в себя. Новая Вавилонская башня пустела. Те, кто наполнял ее залы и коридоры, кого черпаки патерностера носили вверх-вниз, кто толпился на лестницах, получал приказы и передавал их дальше, тонул в цифрах, слушал шепоты мира, – все они потоком выливались из Новой Вавилонской башни, точно кровь из вскрытых вен, и в конце концов она осталась до жути пустой, обескровленной.
Но машины ее продолжали жить.
Более того, казалось, они только теперь и ожили по-настоящему.
Фредер – он, человеческая крупинка, был один в круглой исполинской постройке – слышал, как тихий, глухой, жужжащий вой, словно дыхание Новой Вавилонской башни, становится все громче, все звонче, и, оглядываясь по сторонам, видел, как пустые ячейки патерностера мчались вверх-вниз все быстрее, все торопливее. Казалось, эти ячейки, эти пустые кельи пляшут, а вой, прорезавший Новую Вавилонскую башню, словно исторгался из их разинутых глоток.
– Отец!!! – крикнул Фредер. И вся круглая постройка оглушительно взревела вместе с ним.
Фредер побежал. Но не к вершине башни. Он устремился вглубь, погоняемый ужасом и любопытством, вниз, в преисподнюю, следуя за светящимися стрелками, к обители машины патерностера, похожей на Ганешу, бога с головой слона.
Светящиеся стрелки, которым он следовал, не горели, как обычно, белым, холодным светом. Они мигали, метали молнии, трепетали. Светились злым зеленым огнем. Камни, по которым он бежал, колыхались, как вода. Чем ближе он подходил к машинному помещению, тем пронзительнее делался голос башни. Стены кипели. Воздух – бледный, бесцветный огонь. Если б дверь с треском не распахнулась сама – человеческая рука не сумела бы открыть ее, ведь она походила на раскаленную завесу из жидкой стали.
