В лагере поджидало неприятное откровение: в обложенном камешками кострище потух огонь. Я взращивал его из трутов, относительно сухого мха и веточек не меньше пары часов, едва не сойдя с ума от предельной сосредоточенности. И вот все усилия пошли прахом. Я глубоко вздохнул и запрокинул голову, уставившись на тучу, подбиравшуюся к стоянке. Грязно-серая гора, клокочущий вулкан, подпиравший небеса, туча придавала округе мрачный вид. На нос опустилась одинокая снежинка.
Вдали прозвучал протяжный, тоскливо-предвкушающий вой. Он был значительно ближе, чем вчера.
В первый день злоключений в чаще я боялся пить из рек. Чтобы обеззаразить воду, её требовалось прокипятить. Это поставило меня в тупик: котелок среди множества прочих невероятно полезных вещей остался у ящероконя, а мне достались только не нужные посреди безлюдья монеты и кресало с огнивом да связка трутов. Приходилось есть свежевыпавший снег, отчего дико болело горло, а язык, казалось, покрылся наледью. Без толку: снег не утолял жажду. В конце концов я сдался — бросился к первому попавшемуся роднику.
Вскоре после того, как снег подтаял, ударил холод, и слякоть схватилась в твёрдую корку, на которой я поскальзывался и падал больше раз, чем успевал сосчитать. Потом это перестало иметь значение. Я цеплялся за мёрзлую землю и оледеневшие древесные корни, карабкался и съезжал по заснеженным склонам, проваливался в припорошённые ямы, мучительно делал шаг за шагом, а истерзанный организм отзывался страданием на каждое действие. Не то чтобы его протесты имели значение.
Тут я понял, что лежу на земле. По телу прокатилась давящая усталость, сжала конечности в мёртвых объятиях. Глухой зуд в животе вновь напомнил о себе чередой уколов. Бездумно поднёс я тушку сома ко рту и вцепился в неё. Кости кровенили нёбо, застревали в зубах. Вечность спустя я осознал, что кусаю пальцы, и отдёрнул руку. В желудке точно свила себе гнездо птица: его штормило от её попыток взлететь. Перекатился на живот, пошатываясь, встал на ноги и сказал, обращаясь к приближавшемуся вою:
— Не дождётесь, волчары.
Надо искать людей. Я не выживу в лесу. И уж тем более шатания по глуши не прогонят из груди всепоглощающую вину за то, что подставил и бросил Веронику. Я должен отплатить долг и добраться до человека, про которого она рассказала. Вместе мы спасём её. Такова моя цель, абсурдная и недостижимая — и плевал я на свет и тьму, на Владыку и Триединых богов. Меня не касались их междоусобицы. А вот пленение Вероники — целиком и полностью результат моих поступков. Какой герой оставит в беде людей, которым сам же и навредил?
Молясь всем известным божествам, чтобы выбранное направление было верным, я захромал в сгущавшиеся сумерки.
В лицо хлестала буря. Белые хлопья снега залепляли глаза. Зелёные сосны позади, бурое поле передо мной, далёкие чёрные валуны справа — все сливалось в единую серую пелену. Странно вспоминать, что когда-то снег был для меня символом Курисумару. Впрочем, ёлок здесь хоть отбавляй.
Вставать не хотелось: только-только удалось найти удобное положение. Как долго я просидел на опушке? Если не закончить привал сейчас, меня заметёт. Вытерев мокрые от поцелуев вьюги щёки, я поглубже натянул капюшон замусоленного плаща, под который забралась убийственная сырость. Бледные, потерявшие чувствительность ладони спрятал под мышками.
— Цветущие сакуры… пляжи Камакуры… — Из охрипшего горла вылетали облачка пара.
Выбраться из леса я сумел. Даже волки, следовавшие за мной, в какой-то момент отстали — возможно, не любили мясо глубокой заморозки. Станет ли мне когда-нибудь тепло? Я бы засомневался, если бы сомнения не требовали сил. А силы лучше потратить на то, чтобы отыскать жильё.
Я встряхнулся, подтянул ноги, отчего в колене хрустнуло, и двинулся на поиски несбыточной мечты — тёплого очага и дружелюбных людей, которые позволили бы переночевать у них. Может быть, нашлось бы немного похлёбки для усталого путника, а то и бадья, в которой удалось бы смыть грязь…
Грёзы захватили меня. Вот я врываюсь с мечом наголо в башню — почему башню? Пусть будет башня, — где держат Веронику, требую немедленно отпустить её, иначе им не поздоровится. Её выводят ко мне, целую и невредимую, и она бросается мне на шею… зачем? Хочу ли я этого? Пожалуй, нет. Достаточно отдать ей долг, а уж приязни её и даром не надо. Хотя что это за спасение без благодарной девицы… или нескольких. Мечтает ли мужчина о гареме? Разумеется, да: эльфийки, зверодевушки, андроиды, бывшие злодейки и нынешние святые — протагонисту всё под силу.
Такими мыслями я и развлекался, пока не стало слишком холодно, чтобы думать. Дальше брёл под перестук зубов, изредка вспахивая растущий слой снега падениями, пока не окрикнули. Я заморгал: сознание медленно возвращалось в тело, и этой задержки неизвестным хватило, чтобы подобраться ближе.
