— Векхцвайна, Айемсии и Сехта.
Я как раз заканчивал выскребать потроха, и возня с кишками сделала меня сварливым.
— Утверждаешь, что не веришь в легенды, а сама ссылаешься на богов, — фыркнул я, вживаясь в шкуру прожжённого атеиста, — Боги — это инструмент познания, которым люди испокон веков стремились объяснить то, что происходило вокруг них.
— Тогда вини меня, любимый, — засмеялась Пандора. Я растерялся: ожидал возмущения, споров, очередной порции вампирского высокомерия, но только не такой бессмыслицы.
— При чём тут ты?
— Я перворождённая, — Пандора сполоснула кружку, подошла ко мне и забрала вырезку. Бросила её в успевшую вскипеть воду. Вслед за мясом полетела щепотка соли.
— Вампир. И что?
— Перворождённая.
— В чём отличие?
— В том, что я — это я, а остальные — это остальные. Я — это точка настоящего, а другие — налипающие на неё выдумки.
— Готов поспорить, такой же ответ даст любой вампир.
— Зачем спорить? Будто мне есть дело до их фантазий.
Я решил, что эта ночь подходит для откровений. Раз уж разговор естественным образом завернул в мировоззренческие дебри, грех этим не воспользоваться.
— Почему ты не говоришь о прошлом? Старательно обходишь его, а когда прижимает — говоришь так, словно оно происходит прямо сейчас.
— Потому что прошлое — эта такая же людская выдумка, как легенды или память. Следствие вашей ущербности, неполноценности сознания. Вы смотрите на мир, закрывая один глаз и щурясь другим, — и удивляетесь тому, какой он уродливый. Умиляет и утомляет.
— Разве память — это не прямой продукт прошлого? А отрицать существование прошлого… — Я покачал головой. Вдруг шутит?
— Точка остаётся безмерной величиной, даже когда увеличивается для стороннего наблюдателя. С точки начинается сущее, чтобы замкнуться в ней же. Потому-то я — единая и неделимая, здесь и здесь, маленькая-я среди распускающихся почек, дающая клятву Векхцвайну, Айемсии и Сехту, я у Томаса и я с твоим кинжалом, я у твоей шеи и я над твоей едой. Происходящее неделимо и непрерывно. Вы рубите его на кусочки, шинкуете грубой поделкой, которую зовёте временем, забываете своё Я и называете то, как теряете себя, — прошлым. Такова ваша природа, роковой изъян. Может ли слепой читать ночь по свету лун?
— Не уверен, что с этим справится и зрячий, — проговорил я, — Выходит, ты помнишь всё, что когда-либо случалось с тобой?
— Глупый вопрос, — передёрнула плечом вампирша и протянула мне тарелку с ложкой, — Пробуй похлёбку.
Похлёбка вышла сносной, и я, воздав благодарности за ужин, быстро прикончил её.
— Вот что, — сказал я, утолив голод, — если ты такая распрекрасная точка, то как ты объяснишь мир до того, как родилась? Тебя ещё не было, чтобы впитывать события, а что-то уже происходило. Иными словами, есть чёткое разделение: мир до тебя и мир с тобой. Прошлое и настоящее, и прошлое ты не застала.
— Богословы смешно ругаются, когда доходит до этого, — заметила Пандора, — Им приходится примирять свои убеждения с тем, что говорю я.
— Ты и… вампиры? — Должно быть, Пандора почувствовала, как в последний момент «другие» уступило место паузе. Она надулась.
— Мир — продолжение меня, а я — начало мира. И никак иначе. Мир существует, пока я держу глаза открытыми, и нет ничего до меня.
— А если тебя убьют?
Пандора расхохоталась — задорным смехом существа, целиком уверенного в своей правоте.
— Убить? Меня? Я и есть мир. Что от него останется, если я умру? Моё дыхание приводит в движение судьбу. Вот почему, — она успокаивающе погладила меня по руке, словно я нуждался в утешении, — я бессмертна. И это неоспоримая истина, потому что я перворождённая.
По спине пробежали колкие мурашки. Какой бы ни была логика других рас, проникнуться солипсическим бредом или списать его на культурные различия чертовски трудно. И тут оставалось выбирать из двух зол: либо я путешествовал в компании с сумасшедшей, либо вампиры отстояли от людей куда дальше, чем я полагал сначала, и их едва ли можно было причислить к проклятой ветви человечества или чему-то в этом духе. Что не делало их меньшими психами. Комплекс бога, возведённый в абсолют целым видом, — эволюция должна была исправить свою ошибку задолго до моего появления на Мельте. Вместо этого она дала вампирам целый ворох преимуществ над людьми. До чего несправедливая штука этот естественный отбор!
— Что такое золотая кровь? — сменил тему я, — Только, умоляю, без пространных пояснений вроде «это твоя кровь».
— Человеческая кровь, что не вредит мне и… — Пандора замялась, подбирая слово, — …золотая.
— Цвет? Вкус?
— Сложно представить, что имеют в виду люди, когда говорят про вкус.
— То есть? Ты… не ощущаешь вкуса? — Забывшись, я поймал взгляд вампирши, и она мгновенно отвела глаза. Это не стыдливость, нет… рефлекс? Атавизм или форма самозащиты?
— По описаниям, вкус — то-что-пачкает-внутри. Очередная людская глупость, — недовольно нахмурилась Пандора.
— Но зачем-то же ты мыла мне шею вином.
— Грязь не питает. А ещё… это мило!
Ничего милого в этом не было, но моя точка зрения её вред ли интересовала.
— Как кровь может навредить тебе?
