Пандора накинула капюшон, но, услышав моё хмыканье, стянула его. По-прежнему дулась (или притворялась — оговорка, царапающая мозг всякий раз, как я оценивал поведение спутницы, начала порядком утомлять) и отказывалась разговаривать. Я не возражал, хотя, пожалуй, стоило бы — мы ведь выбирали маршрут, доверяясь её чутью. Чутьё завело нас прямиком в новорождённую топь: неожиданная солнечная страсть была губительна для снега, который намело на поля.
Под копытами коней чавкало море грязи, и я с содроганием думал о том моменте, когда заставит спешиться нужда. На уроках истории звучали рассказы о кочевниках-монголах, нации, дважды не сумевшей одолеть Японию. Они, журчал голос учителя, предпочитали
Постепенно мы забрались правее, ближе к деревьям. На горизонте выросли столбы дыма, под ними наметились крыши домов. Дорога пошла вверх, грязи стало меньше, и я, воодушевлённый переменами, поприветствовал село перед нами — пару десятков кривых домишек, огороженных кривым частоколом. Уж не осина ли, ехидно подумал я, покосившись на Пандору.
Та, будто услышав, встряхнула головой, заправила каштановые локоны за уши, выставив их остроконечность напоказ. Я внутренне вздохнул, нацепил безразличное выражение и слегка натянул поводья, чтобы конь Пандоры опередил моего. С этого мига я перестал существовать. Высыпавшие из хижин крестьяне пялились на вампиршу в благоговейном восхищении, а она, купаясь в робком поклонении, махала им рукой — чистый айдол, спустившийся со сцены к фанатам. Ради соблюдения образа она даже переборола зевоту.
— Милспажа! — прозвучал оклик за спинами крестьян. Они расступились, и вперёд, почти наткнувшись на моего скакуна, вывалился испуганный и, судя по искусанным губам, крайне отчаявшийся мужчина. К себе он прижимал ребёнка — девочку, бледную, дышавшую часто с и надрывом, рождавшимся в глубине её груди вместе с хрипами. Девочка дрожала, ресницы её трепетали, точно она силилась разомкнуть веки и никак не могла. Её маленькие ладошки мяли какую-то ветошь, — Умоляю, спасите… именем всесильного Векхцвайна заклинаю, не оставьте…
Пандора подманила его к себе, и он на подгибающихся ногах подбежал к ней. Вампирша нагнулась, положила пальцы на лоб ребёнка. Заструилось приглушённое сияние, охватило безболезненными искрами девочку целиком, запылало призрачным пламенем на тулупе мужчины. Потянулись томительные минуты. Над толпой сгустилась тишина, и я, уверенный, что лечение не займёт и нескольких секунд, с всё большим недоумением вглядывался в напряжённую фигурку Пандоры.
Наконец бездымный огонь погас, и вампирша отстранилась, вытерла лоб и начертила перед собой вытянутый треугольник. Крестьяне ожили, загудели многоголосым ульем восхваления и молитвы. Зашевелилась девочка, увидела перед собой Пандору и отвернулась, прижавшись к груди глупо улыбающегося отца. Мужчина заплакал и, сгибаясь в неловких поклонах, нетвёрдым, пьяным шагом побрёл в толпу, а среди крестьян показались седобородые старейшины, за которыми следовал сухопарый старик в поношенной рясе. Священник, мелькнула паническая мысль. За ней последовала другая: и что? Сельский пастырь при всём желании не сумел бы навредить даже мне, не говоря уж о Пандоре.
Старейшины о чём-то заговорили с вампиршей, степенно поглаживая бороды. Вскоре их смыла её холодность, навеянная усталостью от лечения, а вот священник остался — и не просто остался, приник к седлу и горячо зашептал.
— Уж два раза луны исчезали… ходит окружным… молчит… нет, нет… да чего б ей… одёжку взяла… я уж письмецо состряпал, а тут вы…
Тут меня потянули за штанину. Я посмотрел вниз — в огромные глаза, занимавшие, казалось, добрую половину худого, бледного, изнурённого личика, на котором терялись выцветшие губы и остро выступали скулы. Многочисленные веснушки, как крапинки крови на бескровной коже, льдисто белые, ломкие волосы и робкая, смущённая улыбка — спасённая Пандорой девочка ковыряла носком лаптя землю. При виде этой малютки, одетой в переношенные обноски, сердце сдавила жалость.
— Ну-ка, посторонись, — подмигнул я ей и слез с коня. Присел у девочки, чтобы ей не пришлось задирать голову. Её отец тёрся поблизости, совершенно потерянный. Он-то хотел спрятать подальше своё сокровище, завернуть его в десяток одеял, пока с ним ничего не приключилось, но видимо, у сокровища были другие планы. Я послал мужчине многозначительный взгляд, и он отступил к остальному народу.
— Мава, — протянула она руку с ветошью, в которой на сей раз я узнал тряпичную куклу, с грязной безликой головой и рудиментами конечностей, — она Мава.
— Очень приятно, — отозвался я, сглотнув комок в горле. Меня охватил озноб; так не вовремя припомнилась счастливая, сытая жизнь детей в Японии, и противоречие подняло в душе бурю чувств. Почему повезло им и не повезло ей?
