— А что, так можно было? — засмеялась я.
— Ну, надо попробовать. Только с тебя тогда — как следует пореветь на моей могиле, — он шутливо ткнул меня в бок пальцем.
— Дурак, — я пихнула его в грудь за такие мысли, но он даже не пошатнулся.
Ник засмеялся, сел на кровать и протянул мне шоколадку с тумбочки.
— На вот, жуй.
— Как поживают пирожки? — ехидно осведомилась я, запихивая в рот кусочек угощения.
— Ну, я хотел скормить их Шереметьеву, но он не был так любезен, чтобы навестить меня. — Он взял кусок пирога и сожрал его в два укуса. Я всегда поражалась, как парни умудряются поглощать пищу такими огромными порциями.
— Ты чумазый.
Ник наугад провел ладонью по губам.
— Все еще чумазый, — глянув на него, оповестила я. — Но не переживай, ты все еще умопомрачительно красивый. Хотя, может, чуть меньше, — я вовремя увернулась от его попытки схватить меня и показала язык.
В этот момент Галина Львовна вышла из своего кабинета и осмотрела наши труды.
Сочтя их результаты удовлетворительными, она выставила меня вон и взялась за Никиту. Это на ее знахарском языке называлось «вечерние процедуры».
Я поплелась в общагу.
Челси как раз комкала спортивную куртку, чтобы та влезла в чемодан. Хозяйственные чары не были ее коньком.
— Слушай, Елизарова, — завела она, не обращая внимания на Маркову и Маслову, — дай списать флороведение, а. Мы только закончили, и я…
— ...ничего не успела, — пропела за нее Милена.
— Тебя не спросили, — отмахнулась от нее Челси. — Иди Томину писю пососи лучше.
— Минус пять очков рейтинга с Рубербосха.
— А чего не десять? — издевательски просюсюкала та. — Если бы ты знала насколько мне похуй на эти ваши баллы, ты бы заплакала, Маркова.
Я с удовольствием вытянулась в полный рост, не обращая внимания на боль.
Они продолжали переругиваться, и под эти звуки я, кажется, уснула.
Мне снилось, что Разумовская вымахала размером с местного лешего. Она подняла мою повязку старосты повыше и хохотала, пока не прибежал Денис, который нажаловался Юстине на мою измену.
«Вот видите, Кирсанов, — прогромыхала гигантская Разумовская, — нужно было учить трансформагию. Исаев учил — и обошел вас по всем пунктам».
Во сне мне хотелось спросить, при чем здесь трансформагия, но я не успела, потому что Юстина взяла мою родную палочку и переломила надвое. Древесина хлестко щелкнула — и я очнулась.
Не сумев нащупать палочку на тумбочке, я поняла, что забыла ее в больнице.
Я ругнулась про себя. Без палочки я чувствовала себя голой посреди людной площади. Наверное, в средневековье меня сожгли без одежды, иначе откуда мне знакомо это чувство?
Злата всхрапнула, когда я накинула на себя халат. Челси укрылась одеялом с головой, а Маркова, раскрыв рот, обнимала подушку. Руки зачесались влить ей в горло мощную струю воды, но тут я вспомнила, что палочки-то нет — это прибавило решимости.
Ночью в Виридаре всегда стояла гробовая тишина. Я не боялась ни темноты, ни преподавателей, однако теперь у меня не было спасительного статуса старосты, так что стоило заранее продумать, что я здесь делаю в такой час.
Короткий коридор, ведущий в больничный покой, заканчивался единственной дверью, которую я тихо приоткрыла.
Послышался скрип, как будто нога попала на сломанную доску. Высматривая на полу надежные места, я сделала пару шагов, но скрип продолжался. Дверь кабинета Галины Львовны была плотно закрыла — скорее всего, она давно давила подушку.
Я услышала тяжелое дыхание, мне даже почудилось, что Никите снится плохой сон.
Но на самом деле он и не думал спать.
— Я получила твою долбанную птичку, Верейский, — продолжила Маша, притворив за собой дверь. — И сожгла ее.
Никита наложил на комнату Варламовой пару заклятий.
— Ложись ко мне, — позвал он, и Маша, скинув халат, в одной длинной футболке забралась под одеяло.
— Ты в порядке, Верейский? — обеспокоенно спросила она, пытаясь заглянуть Никите в глаза. — У тебя вид, как будто ты не в кровати валялся, а мешки с навозом таскал.
— Почему именно с навозом? — поинтересовался он, и Маша фыркнула:
— Ты у Елизаровой научился игнорировать сам вопрос?
Никита посмотрел на нее в тусклом свете луны. Маша упрямо сжала губы.
— Почему тебя так это задевает? Но при этом тебе плевать на… кого я там трахнул на прошлой неделе?
— Потому что ты даже имени ее не помнишь. А Елизарова вообще ничего не сделала, чтобы… Ой, да отвали, Верейский. Ты меня зачем позвал? Вот и давай потрахаемся без душевных разговоров.
Никита приподнял задницу и стянул с себя пижамные штаны.
— Она вчера опять ебалась с Исаевым и опять пришла вся в синяках, — вкрадчиво сообщила Маша, снимая трусы.
Он рывком перевернулся и навалился на нее.
— В каких синяках?
Маша тихо рассмеялась и потянулась к нему бедрами.
— Трахни меня, тогда расскажу.
Злость придавала сил, кровать скрипела так, будто вот-вот развалится. Он видел собственные движения в темном окне, как в зеркале, и не узнавал себя. Маша стонала под ним, и Никита даже не пытался зажать ей рот — ему было плевать, если Варламова каким-то образом преодолеет заклятия и услышит их.
