Мы все еще изучали безмолвные боевые заклятия, и сегодня я даже при желании не смогла бы выдавить ни слова. Так что за пару я получила высший балл.
После удара колокола Челси пошвыряла обратно в сумку: целый мир, нашу спальню, тетрадь, карандаш и потрепанный учебник — и была такова. Пришлось догонять ее в коридоре и хватать за блузку.
— Мы не закончили.
— А по-моему, закончили, — она нахмурилась. — Что еще ты хочешь услышать? Какого размера у него писька?
— Почему вы ничего не рассказывали? — выпалила я вопрос, который бился у меня в голове всю пару, как домовенок-истерик.
— А ты не спрашивала, — выплюнула Челси.
— Перестань разговаривать со мной как с Марковой, — холодно осадила я. — Почему ты злишься на меня?
— Я на тебя не злюсь, — дернула плечом она и остановилась. Мимо шли студенты и пихали нас со всех сторон. — Не всегда мир крутится вокруг тебя, Елизарова, — уже спокойнее сказала Маша. — Ты ведь правда не спрашивала.
— Я спрашивала. Я спрашивала, как его зовут, помнишь?
Она нехотя улыбнулась:
— И ты бы мне поверила?
Я уставилась на нее. Да я даже сейчас не верила, хотя видела их голыми в одной кровати.
— Вот тебе и ответ, Елизарова. Ты до сих пор не веришь, потому что у тебя в голове не укладывается, как это Верейский предпочел меня. Ведь из нас двоих он, конечно же, должен был выбрать тебя, так?
— Да с чего он вообще должен кого-то выбирать? — не выдержала я, вне себя от абсурдности этого предположения. — Это же Ник, он заплетал мне косички в восьмом классе. Они были ужасны! Мы столько лет жрали вместе конфеты, он видел мои трусы — помнишь, первого сентября у входа в общагу — и спрашивал, не сделал ли Исаев мне больно. Да как у него вообще встает на тебя?
— Еще как встает, одним махом просто, — заржала Челси, но внезапно прекратила и спросила: — Как ты его назвала?
— Неважно. Так кто его избил?
— Что? — она вытаращилась на меня. Неожиданная смена темы всегда помогала.
— Ну, ты наверняка знаешь, Челси, разве нет?
— Понятия не имею, он не говорит.
Челси помолчала и села у ног каменного богатыря. Его изваяние разделяло Западный и Восточный флигели. Я, помедлив, сделала то же самое.
Она тяжело вздохнула, потерев запястье.
— Это сильнее меня, Елизарова. Ты же теперь знаешь, как это бывает. Иногда хочется потрахаться именно с ним, а иногда вообще не хочется. Это же Верейский, у него язык как… в общем у меня с этим проблемы, сама знаешь. Слушай, там правда нечего было рассказывать, Елизарова, и сейчас нечего.
Я обняла ее за шею и с силой прижала к себе.
— И как мне теперь себя вести? Вы обо мне подумали? — пошутила я, и Челси тоже улыбнулась.
— Может, я поэтому и молчала, — пробурчала она, выворачиваясь из моего захвата. — О тебе заботилась.
— Ага, — не сдержалась я. — А может, просто рот был занят.
Маша вскочила на ноги, но я оказалась быстрее и помчалась по коридору, огибая толпу перваков.
— Я прибью тебя, Елизарова! — крикнула она.
Сумка болталась у бедра и мешала бежать, волосы лезли в лицо, я преодолела небольшой пролет между лестницами, завернула за угол и столкнулась с Борей Вернером.
— Ой, прости, пожалуйста, не ударился? — я потерла лоб. Маша, разумеется, догнала меня и, отдуваясь, пропыхтела:
— Надо продолжить… бегать… по утрам. Здорово, Вернер.
— Привет, — осторожно поздоровался тот. Мне давно казалось, что он побаивается Челси. И я подумала, а он-то знает о них с Ником? — А Никиту сегодня выписали, — сообщил он голосом метеоролога. — Ну, если вам интересно.
— Нам интересно.
— А я знаю, — хором сказали мы с Машей.
— Откуда знаешь? — удивилась Челси.
— Да он мне вчера сказал, когда помогал с отработкой.
— Ну понятно. А мне не сказал, — протянула та.
— Оно и понятно, там уж не до разговоров, — поддразнила я и отскочила в сторону.
Любая ситуация становится не такой неловкой, если начать над ней шутить. Челси грозно достала палочку.
— Еще слово — и я тебя заколдую, Елизарова, — пригрозила она и спохватилась, услышав удар колокола: — Заколдую, но после инквографии.
Мы с Борей хихикнули и отправились в разные стороны: он — на улицу, а я — на четвертый этаж.
Это только предполагается, что свободные пары старшекурсники будут проводить в библиотеке. На самом деле, мы коротали их где угодно, только не там.
Я вот, например, собиралась поправить в очередной раз юбку, которая размоталась во время погони, и поглазеть в окно с сигаретой. Все-таки я не до конца еще осознала, что мои лучшие друзья трахаются на протяжении двух с лишним лет.
Я бросила сумку на подоконник и покрутилась перед зеркалом. Прошлогодняя рубашка болталась в плечах, но стала мала в груди, придется что-то с ней делать. Я подвернула юбку, заправила рубашку в нее и принялась за волосы.
— Красивая-красивая, — послышался тихий голос. — Оставь все как есть.
Никита не зря был старостой академии.
Ему и Изабелле Стеблицкой в начале года Разумовская отдала тяжеленную книгу, где фиксировалось расписание каждого курса: им ведь нужно знать, прогуливает попавшийся студент или у него действительно нет пары.
