— Да, — вскинулся Марк, сжав зубы. — Да! Я хочу остаться с Елизаровой, я хочу ебать ее каждую ночь, я не хочу прекращать. Я не смогу. Я хочу закончить Виридар вместе с вами. Я не хочу годами гнить в камере за преступление, которого не совершал, выйти оттуда и узнать, что Елизарова меня даже не помнит. Да и Елизарова уже не Елизарова, а какая-нибудь… да неважно — потому что давно вышла замуж и по ночам сосет член этому уроду. Я хочу сидеть в баре с тобой, Ромой и Лехой, а не в тюрьме.
Гордей поглотил замечание, что не будь Эмиссар увлечен Елизаровой, ничего этого не случилось бы. Вернее как, Кирсанов все равно помер бы, но без упоминания имени Марка в протоколах следствия.
О чем, кстати, эта Елизарова думает? И почему Эмиссар, которому, может, недолго осталось на свободе, сидит один по вечерам. Надо будет спросить у Чумаковой, что у Елизаровой в башке вместо мозгов.
— Иди-ка ты спать, Эмиссар, — Гордей хлопнул его по плечу. — Завтра будет лучше.
Марк забрал с собой готовое сочинение для Юстины, а на столе остался черновой огрызок. Гордей сцапал его и собирался отправить в камин, но в последний момент расправил и уставился на две схематичные буквы, небрежно накарябанные рукой Эмиссара. Первая — однозначно «Е» — одна вертикальная черта и три горизонтальные. Вторая — тоже похожа на «Е», которую двумя жирными штрихами превратили в «И».
— Еблан, — сварливо буркнул Гордей — и решительно швырнул листок в огонь.
Днем отец прислал короткую записку.
В ней было всего одно слово: «Завтра».
Марк скомкал ее и сунул в карман.
Значит, с завтрашнего дня он будет не просто подозреваемым, а уже обвиняемым. Отец обещал позаботиться о том, чтобы до суда его не заключали под стражу, а оставили в Виридаре. И на том спасибо.
За прошедшую неделю они с парнями тридцать раз перебрали все возможные варианты вопросов, которые ему могут задать в суде, и на каждый из них придумали достойный ответ. Гордей даже взял на себя роль судьи, раздобыв где-то монокль. Рома был на стороне защиты, а Прогноз — обвинения.
Отчасти именно потому, что все свободное время Марк посвящал этим дурацким, но необходимым репетициям, за все дни ему ни разу не удалось остаться с Елизаровой наедине. Он убеждал себя, что суд важнее, что после суда, если все закончится хорошо, у него будет уйма времени. Ну а если закончится плохо — пора отвыкать от нее.
Возможно в Новемаре Марк первым делом забудет о Елизаровой — и ему станет все равно.
Из Главного зала их с Хьюстоном вынесла толпа, а Псарь с Прогнозом остались дожирать обед, как будто задумали к ужину уж точно помереть от чревоугодия. Марк увидел, как Елизарова и Чумакова разделились у лестницы, ведущей в Восточный флигель усадьбы. Чумакова, скорее всего, отправилась на инквографию, а Елизарова — на историю чародейства, туда же, куда он сам.
Утром Юстина велела старостам составить списки, кто остается в усадьбе на каникулы, а кто валит к родителям. Марк обычно уезжал, а в этом году решил провести праздники здесь, хотя мать настаивала, чтобы он приехал сам и привез Гордея. В родительский дом его пустят и после Новемара, а вот в Виридар он уже может и не вернуться.
Было и еще кое-что.
Марк поддернул на плече ремень сумки и, грубо распихивая народ, почти догнал Елизарову и позвал ее.
Она обернулась. Он наступил кому-то на ногу и наконец прорвался в боковой коридор, в конце которого располагался кабинет профессора Литковской.
— Ты едешь домой на Новый год? — выпалил Марк, рассматривая синюю жилку на ее виске. Елизарова собрала волосы в хвост на затылке, и стало заметно, насколько у нее бледная кожа.
Она кивнула и, подумав пару секунд, все же решила пояснить:
— У мамы день рождения в первых числах января, круглая дата, надо быть.
Марк успешно справился с разочарованием и сказал:
— Понятно. Я тогда передам Хьюстону.
— Передай лучше Марковой, она у меня уже три раза за сегодня спросила, — усмехнулась Елизарова. — Надо было, наверное, сказать ей, что стоит записывать.
Ему так хотелось засосать ее, что он с трудом выдавил следующий вопрос:
— Скоро тебе вернут повязку?
Елизарова удивленно подняла брови, как будто Марк объявил ей, что провалил экзамен по трансформагии:
— С каких пор тебя интересует, кто у нас староста?
— А что, неясно? — грубо спросил он. — Может быть, с тех пор, как я тебя трахнул.
— Разве со старостами трахаться престижнее? — иронически усмехнулась Елизарова углом губ. — Простая смертная тебе не подходит?
С того самого дня, когда отец покопался в ее голове, Марк гнал от себя мысль, что Елизаровой он не особо нужен, но все больше убеждался в ее правдивости.
Она не шептала, что с ума по нему сходит, не говорила, как Марк ей нравится, не признавалась, что думает о нем. Она даже не сказала ни разу, что ее привлекает его тело. Ничего из того, что обычно болтают девицы перед сексом или во время него. Да ему Фьорд больше наговорила, пока предлагала отсосать.
Елизарова давала ему ровно тогда, когда ей самой хотелось.
