— Тихо ты, подскочил опять. Шучу я про Елизарову. Нормально все будет, вот увидишь. Отец, может, тебе не говорит, но я уверен, что он сделает все возможное, чтобы тебя вытащить.
Марк от всей души надеялся, что Гордей прав.
Он всю историю, всю боевую магию и весь ужин думал о том, что
То же самое можно было сказать про всю его жизнь. Он только начал наслаждаться Елизаровой, а сейчас ее хотели бесцеремонно у него забрать.
Гордей уснул с час назад, а Марк в последнее время спал плохо.
Ему постоянно снилось время, что закончилось за многие годы до них.
В то время Москва была грязной, смердящей и чумной.
Этот город, отчаявшийся спастись, ненавидел магию, будто это магия вызывала чуму.
Город охотился на них, хватал и тащил прочь от себя — к дальней окраине, где хоронили умерших.
Город схватил ведьму, которую хотел Марк.
Он мчался по узким вонючим улицам, миновал главные ворота, выскочил на лысую тропу и издалека увидел, как ее швырнули в воду.
Она, по правде, не была ведьмой, поэтому вода проглотила ее. Сожрала ее красоту.
Хлынул дождь, словно кто-то хотел убедиться, что глубины пруда хватит. Так швыряют комья земли на гроб. Чтобы покойник точно не выбрался обратно.
Тропа как всегда привела Марка к отравленному — теперь вдобавок чумными трупами — пруду.
Он подошел к самому краю по настилу и заглянул в темноту.
Деревянный помост под его ногами скрипнул.
Марк скорее почувствовал, чем услышал, как открылась дверь спальни — и так же бесшумно закрылась. Может, домовята расхрабрились?
Он приподнялся на подушке и прислушался. Едва слышные шаги приблизились к его кровати.
В темноте Марк видел плохо, но все же различил тень совсем рядом. Он машинально потянулся к палочке, но его руку перехватили тонкие пальцы. Марк узнал это прикосновение.
— Елизарова?
Матрас слегка прогнулся под ней, когда Елизарова с ногами забралась на самый краешек.
Какая же она мелкая, подумал Марк, неудивительно, что синяки так долго не заживали.
— Что ты здесь делаешь? — он прищурился, чтобы разглядеть ее, но получалось плохо.
— Не могла уснуть, — шепнула Елизарова.
— Когда я не могу уснуть, я лежу и пялюсь в потолок, а не шарюсь по чужим спальням.
Марк сказал это скорее в шутку, но она не поняла и проворно соскочила на пол.
— Нет, погоди, — шикнул он, ухватив ее за край длинной футболки. — Я же пошутил. Не уходи.
Нашарив все же палочку, Марк наложил на остальных чары Глухоты, и, сев на кровати, потянул Елизарову на себя.
Она аккуратно оперлась коленкой о край матраса и положила руки ему на плечи.
Марк с первого курса спал в одних трусах. Они с Гордеем отказывались носить пижамы, и Гордей всегда приговаривал: «А вдруг кого-нибудь выебать срочно потребуется? Вопрос жизни и смерти, например. Я всегда готов прийти на помощь».
Кожей Марк ощутил ледяные ладони и пожалел, что в спальне так темно. Должно быть, она сейчас была очень красива.
Елизарова сама поцеловала его.
Просто наклонилась — волосы скользнули по его груди — и коснулась верхней губы.
У нее был ловкий язык.
Марк, с трудом контролируя себя, не отвечал и не шевелился, хотел посмотреть, как далеко она зайдет.
Кто знает, где ее учили целоваться, и кто ее учил — может, у инквизов это как-то по-другому делают — но когда Елизарова зашла на третий круг и вернулась к его верхней губе, Марк плюнул на принципы и ответил.
Елизарова, кажется, улыбнулась. Или ему просто померещилось.
Она подогнула вторую ногу и теперь балансировала на краю кровати, дрожащими руками держась только за его плечи.
Марк еле оторвался от нее и спросил:
— Тебе холодно?
В декабре по усадьбе всегда гуляли сквозняки, хотя он давно не обращал на них внимания: ветер на поле для крылатлона гораздо холоднее.
Елизарова не ответила, но Марк все равно откинул одеяло и жестом велел ей лечь рядом.
Она уже здесь была, и не раз. И повсюду оставляла свои длинные волосы. Подушка тоже какое-то время пахла ею, но потом домовята сменили белье, и запах сошел на нет.
Елизарова легла на спину, вытянув ноги, Марк, подложив руку под голову, устроился рядом на боку.
Несмотря на стояк, приставать к ней пока не хотелось.
— Так лучше? — выдохнул он ей в ухо и чихнул. Волосы щекотали нос.
— Будь здоров. Лучше будет, когда тебя оправдают. Исаев, — зашептала Елизарова в темноту, — как я могу тебе помочь? Мне же наверняка велят явиться на этот суд и что-то говорить, а я не знаю, что говорить. Я не умею врать, Исаев.
— А ты хочешь соврать? — тихо спросил Марк, протягивая руку к тумбочке и зажигая крохотный огонек. Сейчас ему нужно было видеть ее лицо. — Думаешь, это я убил?
Он инстинктивно прижался к Елизаровой крепче под одеялом.
— Нет, но они же будут копаться в моей голове и увидят, что… что ты говорил мне.
А еще они, как отец, увидят, что Елизарова ничего к нему не чувствует, и сделают выводы. Злость и ревность к более удачливому сопернику — отличный мотив отправить его на тот свет.
Марк вздохнул.
