Миновав дворец и церковь Сен-Бартелеми, они свернули направо, на улицу Вьель-Драпери, а затем прямо на улицу Жювери24, названную так в честь евреев, ныне отсутствующих, поскольку их в очередной раз изгнали из города почти тридцать лет назад. Вскоре, увидев слева от себя квадратные башни-близнецы Нотр-Дам, Томас запрокинул голову и плюнул в сторону величественного собора, наблюдая, как белая струйка слюны описала дугу и разделилась в воздухе; он представил себе, что это камень, выпущенный из требушета, и что он пробьет дыру в великолепном круглом окне над дверями, но слюна просто упала в грязь.
Они приближались к южной части Острова Сите́, где Отель-Дье25 стоял рядом с Малым мостом, который вел в Латинский квартал. Отель-Дье позволил бы любому бедному путешественнику остаться на одну ночь, как это было принято, если бы огромная больница не была переполнена умирающими от чумы. Снаружи лежала ошеломляющая груда тел, ожидающих, пока их уберут, в том числе две
Девочка всхлипнула, и священник ее обнял. Рука Томаса непроизвольно дернулась, чтобы перекреститься, но он этого не сделал. Он стиснул зубы и покачал головой.
Когда они подошли к мосту, ведущему на Левый берег, девочка приподнялась с того места, где священник держал ее, и посмотрела на серые воды Сены, несущиеся под мостом. Мимо проплыла мертвая овца, но не показалась на другой стороне. Священник спросил себя, не зацепилась ли она за обломки у опор и были ли среди этих обломков люди, и удивился сам себе, не испытав по этому поводу никаких чувств. На другом берегу, у входа в Латинский квартал, они миновали раскрашенную деревянную статую Христа на каменном пьедестале, у подножия которой ухмылялась охваченная лихорадкой женщина, обливающаяся потом, с дохлой кошкой на руках. Томас поднял глаза на длинноголового Христа и сказал, не совсем тихо:
— Ты тоже мертв, ага? Если нет, то прекрати это распутство и сделай что-нибудь. Или, по крайней мере, подмигни мне. Ты ведь можешь это сделать, верно?
Христос не подмигнул.
В отличие от женщины.
Они проехали квартал мясников, где грязь воняла кровью и внутренностями убитых животных, некоторых из которых все еще разделывали, несмотря на паралич, охвативший бо́льшую часть города. Какой-то мужчина улыбнулся им почти беззубой улыбкой, перерезая горло молочному поросенку, которому он только что связал ноги, и его кровь текла на его жесткий кожаный фартук и в ведро, которое стояло под ним. Он назвал цену свиньи, но они не расслышали ее из-за визга. Рабочие с улицы Ла Бюшери26, казалось, справлялись лучше, чем красильщики с Гобеленс27, расположенной совсем рядом, где вообще ничего не двигалось.
Они снова заблудились в лабиринте улиц и уже отчаялись найти жилье. Солнце стояло так низко, что лишь изредка пробивалось между зданиями, отбрасывая прохладный золотистый свет на грязь. Именно такой луч света падал на ноги мужеподобной женщины. Она сидела в дверях покосившегося деревянного здания с облупившейся краской. Рядом с ней стоял молодой человек, с хитрым видом чистивший ногти ржавым ножом.
— Вы выглядите заблудившимися, — сказала она им.
Священник посмотрел сначала на ее засаленные синие чулки, затем на спутанные волосы и, наконец, на ее лицо. У нее был вид настороженного мастифа. И еще у нее были усы, которые больше подошли бы тринадцатилетнему мальчику.
— Да, мы заблудились — сказал он.
Томас отметил, что это была крупная женщина с сильными руками и плечами, достаточно старая, чтобы мужчина рядом с ней мог приходиться ей сыном, и что на ней была красивая фетровая шляпа — мягкая фетровая шляпа богатого человека с золотой булавкой. Несомненно, в этом городе было больше красивых шляп, чем живых голов, и в какой-то момент освобождение одних от других вряд ли можно было считать грабежом.
Девочка обратила внимание на ее глаза. Они показались ей добрыми, несмотря на суровый вид женщины. Внезапно ей захотелось, чтобы женщина ее обняла. Прошло так много времени с тех пор, как она в последний раз вдыхала запах женской кожи, что даже грязные женские объятия были бы желанны. Она все еще была подавлена видом мертвых молодых монахинь возле больницы, и ей хотелось, чтобы какая-нибудь женщина обняла ее и сказала, что весь мир еще не принадлежит Смерти, Смерти-мужчине с его песочными часами и отверстиями вместо глаз. Смерти с костяными объятиях, которые обнимают тебя только для того, чтобы унести прочь, как ягненка с рынка. Как поросенка в Ла Бюшери. Как во все это впутались Небеса? Небеса — это жизнь, а не смерть. Небеса — это женщина, которая держит твою голову на сгибе ладони и смотрит на тебя сверху вниз. Небеса — это теплая ладонь на твоей щеке и запах супа с чесноком, который готовится на огне.
