Так что я протиснулся на выход, прошел мимо секретарши, которая пыталась увидеть, что происходит в кабинете ее шефа, и выбрался на улицу. Рано было разбираться, что потрясло меня больше – бойня в кабинете или то, что в Вельске, да и вообще в регионе, не осталось толком никаких дворян.
Жутко хотелось что-нибудь сломать. Я заметил вазон у входа – белый, широкий. Но тяжелый и едва ли я смогу его сдвинуть с места. Металлический забор. Оштукатуренные столбы.
Тогда я развернулся и лицом к лицу столкнулся с Быковым. Тот переживал схожие эмоции, но его молчание сейчас раздражало меня еще больше. Надо было срочно спустить пар, иначе я накинусь на друга.
Я подошел к одному из оштукатуренных столбов и приложил к нему правую ладонь. Потом шлепнул. Затем сделал это сильнее.
Сложил пальцы в кулак и что было сил двинул. Буря эмоций, которую я загнал вглубь себя в кабинете мэра, рвалась наружу и требовала выхода.
С истошным криком я принялся молотить по беленой штукатурке, сбивая костяшки пальцев в кровь. И плевать, что это видят прохожие!
Штукатурка не поддалась. Я лишь оставил с два десятка кровавых следов от ударов и охрип.
– Идем в гостиницу. Я закажу нам билеты домой, – услышал я голос Быкова. Тот стоял совсем рядом. – Здесь все кончено.
Разумеется, здесь делать было больше нечего. Оставшиеся вопросы без ответа не имели никакого значения для меня. Потому что для меня лично ответ был не важен. А тот, кто хотел бы его узнать, был уже мертв.
Алан остановил извозчика и почти силой утолкал меня в крытый экипаж. Он попросил отвезти нас в гостиницу, где остались все наши вещи. Я даже не запомнил, как мы ехали.
Портье шарахнулся от меня в сторону, а лучезарную улыбку с его лица точно смыло. Быков потребовал, чтобы я тотчас же отправился в душ, а сам засел к телефону.
Я был благодарен ему за то, что он взял на себя эти бытовые мелочи, и попросту забрался под горячую воду. Она смыла остатки мази и рану снова зажгло, но я продолжал стоять под душем и только минут через десять взял себя в руки.
К моменту, когда я вышел, Быков распорядился вызвать врача, подыскать приличный костюм – размер он подсмотрел на остатках прежнего – и заказал в номер ужин без особых изысков.
– Лучше? – спросил он, когда я оделся в чистое.
– Немного, – ответил я, чувствуя, что руки дрожат. – Мы могли все это предотвратить?
– Нет, – уверенно ответил Быков. – Вот в этом я уверен совершенно. Только если бы мы знали все заранее – тогда получилось бы спасти людей. Но не в нашем случае.
– Жаль, что мы не знали обо всем заранее, – как эхо, отозвался я, и сел за небольшой столик, что расположился у стены. Еду принесли недавно и остыть она не успела. – В таком случае, все было бы куда проще.
– Если бы, да кабы… – пробурчал сыщик. – Вот скажи честно, барон. О чем ты сейчас больше переживаешь?
– В смысле – о чем?
– О задании или об убитых?
– Ты же не считаешь меня последней сволочью? Конечно, об убитых. Причем графиню мне совсем не жалко.
– А Новикова жалко?
– Ясное дело. И девушку тоже. Граф хотя бы мертв, – я покрутил вилку с куском мяса на ней. Есть не очень хотелось. – А ей предстоит жить с мыслью о том, что она убила свою мать, которая с свою очередь застрелила ее любимого. Да еще прилюдно! Безумие какое-то… Неужели Хворостова настолько сильно ненавидела Новиковых?
– Должно быть. Я все время забываю, что ты – ненастоящий барон. Среди дворянства адекватных людей осталось – по пальцам пересчитать! Ведь ты же занял место настоящего Абрамова. Он что, разве был нормальным?
– Он много пил. Но остался рано без родителей. Как и Новиков.
– Оставь пока Новикова, – сыщик увлекся новой теорией. – У всех какие-то детские травмы. Понимаешь? Сидишь ты дома, складываешь кубики, а тут влетает отец и громко возмущается, что кто-то рассказал пошлый анекдот о его матери, бабушке или брате. Это муссируется еще несколько дней, а потом откладывается в голове у ребенка настолько, что он эту историю считает страшным оскорблением, потому что так считают его родители.
– Но нельзя же воспринимать так серьезно…
– Нельзя, – перебил меня Быков. – Нельзя, но отец тоже когда-то был мальчиком. И у него была такая же ситуация. Люди вообще часто ссорятся. А здесь последствия кажутся просто невероятными! И это при обычной шутке.
– Ты сейчас серьезно или попросту преувеличиваешь? – я все-таки рискнул съесть мясо, пока оно не свалилось с трясущейся вилки.
– Абсолютно серьезно! Мнительность невероятная. А теперь, возвращаясь к нашей ситуации, представь, что у тебя – полно земли, денег и власти. Ты начинаешь терять деньги и, чтобы не бедствовать, пытаешься продать землю. Или иное имущество большой ценности.
– Так и сделаю. Это нормально, рыночные отношения, – начал я, но Алан опять не дал мне продолжить:
– Нормально, но приходит кто-то и скупает все. Он богатый и успешный. Зависть моментально затмевает разум! Обычно многие строят из себя таких чопорных и невозмутимых, но маска спадает быстро. В случае графини она спала моментально. И отсюда ненависть – наследие отца скупили какие-то приезжие!
