Ночью, когда Мика уснула, я провел несколько бессонных часов, но в итоге решил, что дерьмо моего отца не испортит нам эту неделю.
Место, куда я собирался отвезти Мику, много значило для меня по той причине, что его очень любила моя мать. Она часто навещала его, особенно в месяцы, когда надежды на исцеление не осталось, но остатки сил еще не угасли в ней.
Мика ушла в спальню, чтобы собрать вещи. Убрав все после завтрака, я отправился переодеться, и неожиданно обнаружил плачущую на кровати девушку. Она сидела на краю, притянув колени к груди, и глотала задушенные слезы.
Я остолбенел. Волосы у меня на затылке встали дыбом.
Что могло случиться за те десять минут, что мы не виделись?
‒ Мика? ‒ Поборов оцепенение, я быстро двинулся к постели, тревожно оглядывая ее на наличие травмы. Мой голос показался мне карканьем из-за дефицита воздуха в легких. ‒ Что случилось?!
Она посмотрела на меня сквозь пелену слез, шмыгнула носом, но вместо того, чтобы ответить, заплакала еще сильнее.
Кровь пульсировала у меня в висках, в горле появился горький привкус страха. Кажется, это была паника.
Я медленно, с осторожностью опустился на покрывало.
‒ Что-то болит? Тебе нужна помощь? ‒ Мой язык едва ворочался во рту, а под ложечкой неприятно тянуло.
Был ли я когда-нибудь так напуган после того, как не стало мамы?
Она замотала головой, выдавив сдавленное «нет».
Я перевел дыхание. По крайней мере, физически она была в порядке.
‒ Детка, ты пугаешь меня, ‒ честно сказал я. Сейчас было не время изображать из себя крутого мачо со стальными яйцами. ‒ Скажи мне, что случилось?
Мика судорожно вздохнула, проведя ладонью по мокрому, покрасневшему носу. Мое сердце защемило. Я никогда не считал, что плачущая девушка – это трогательно и мило. Слезы вызывали во мне одно желание: убраться как можно дальше от исторгающего их объекта. Но с ней это не работало. С ней все сигналы самозащиты молчали.
Ее вид, такой ранимой и уязвимой, с мокрыми ресницами и красным носом переполнил мое сердце теплом, заставляя открыться навстречу ей.
‒ Я люблю тебя, ‒ едва слышно – я скорее прочел это по ее губам, чем услышал – прошептала Мика. ‒ Я влюбилась в тебя, и меня сводит с ума страх, ‒ прерывистый вздох, ‒ признаться, но молчание действует не лучше.
Я онемел. На несколько мгновений, казалось, дар речи покинул меня, будто я и вовсе никогда им не обладал. Она призналась, что любит меня, и она до такой степени боялась открыться мне, что это довело ее до такого состояния.
Пока я молчал, Мика наблюдала за мной, впившись в меня своими влажными, сверкающими глазами.
Я заметил, как ее тело напряглось, сжавшись, точно пружина.
‒ Ты не обязан ничего отвечать. Я просто… Я больше не могла молчать. Я пойму, если, ‒ вздох, дрогнувшие ресницы, еще один быстрый, надломившийся вздох, ‒ ты больше не захочешь…
Она не договорила, прикусив нижнюю губу, скорее всего, чтобы не разразиться потоком новых слез.
Хорошо, она застала меня врасплох. Не то, чтобы я не догадывался, но никто никогда не говорил мне этого.
Мама и сестра не в счет. У меня было достаточно женщин, но я всегда уходил до того момента, как прозвучат нежеланные признания, когда меня затянет и я начну задыхаться. Так что, едва почуяв угрозу, я уходил, не оборачиваясь и ни о чем не сожалея.
Я не знал, как это – любить женщину настолько, чтобы ставить ее превыше всего, сделать ее центром своей жизни. Единственный раз, когда я приблизился к этому, оказался провальным. После я не пытался. У меня не было стремления, у меня не было той, которая заставила бы мое сердце остановиться.
До того момента, когда этот темноволосый ангел с ее огромными, бездонными глазами не выскочила на сцену Аполло. Уже тогда я знал, что у меня возникнут проблемы с мисс Новак. Только не предполагал, какого именно толка.
Я сделал вдох. Отлично. Мои легкие все еще выполняли свою функцию, и мое сердце вдруг вспомнило, что ему полагается делать.
‒ Ты плакала, потому что любишь меня? ‒ осмотрительно начал я.
Мика провела языком по губам. Я был уверен, что если поцелую ее сейчас, то почувствую соль ее слез. Солено-сладкие поцелуи…
Лучше не думать о таком в этот момент.
Эта девушка меня уничтожала. Того меня, которым я был всю свою осознанную жизнь. Я все еще не понял, как мне к этому относиться.
‒ Потому что мне было страшно признаться, ‒ шепотом отозвалась она.
‒ Ну, это не должно быть плохо – любить кого-то, да?
Моя улыбка была нервной. Я был полным аутсайдером в подобных разговорах, но я чувствовал, что ответить ей тем же будет неправильно. Будто я делаю это, потому что ее признание вынудило меня, а не потому, что момент был подходящим.
‒ Ты мне скажи.
Ее глаза просохли, но казалось, глубокая печаль поселилась в них навсегда.
Я провел рукой по волосам, сделав глубокий вдох.
‒ Ты же знаешь, что я не умею делать таких признаний. Раньше в этом не возникало потребности, ‒ взвешивая каждое свое слово, сказал я.
Мика медленно кивнула и я продолжил:
‒ А еще я не могу принимать их, потому что… Думаю, здесь не трудно догадаться.
Ее лицо вытянулось, когда она поняла, к чему я виду.
