— Я быстро освоился, — сказал он с расстановкой, — что я хотел сделать и что мне было по силам сделать — разные вещи.
— Атилас сказал что-то похожее, — сказала я, одновременно обрадованная и встревоженная, когда осознала, что мы уже подходим к входной двери моего дома. Последнее убийство произошло под носом.
— Мы с Атиласом вместе многому научились, — сказал Зеро, оставляя свои ботинки у двери.
На нём было гораздо меньше крови, чем на Джин Ёне, даже после того, как он сбросил чары. На его ботинках все ещё было достаточно крови, чтобы пришлось прибираться в прихожей, и я была благодарна ему за заботу.
— Как вышло, что вы были вдали друг от друга, когда я впервые вас встретила?
— Я отдалился от него, потому что хотел, чтобы у него был шанс сделать что-то независимо от меня, — сказал Зеро. — Он был со мной с тех пор, как я был буквально в утробе матери, и для человека, который говорит, что ни к кому не привязывается, Атилас… особенно предан. Особенно когда дело касается меня.
— Заметила, — сказала я. — Спорим, у тебя тоже были свои собственные причины отдалиться.
У Атиласа всегда было множество причин вопреки тому, что он говорил и делал, и несмотря на факт, что я считала Зеро более прямолинейным, чем Атилас, я была почти уверена, что он пытался как можно чаще убивать двух зайцев одним выстрелом.
— Этот механизм, — сказал он, кивнув в сторону дверцы бельевого шкафа. — Не нов.
— Ага, я в курсе, — сказала я. — Атилас говорил мне… ну он упоминал кого-то, кто раньше помогал людям. Это был ты, да?
— Атилас говорит… слишком много болтает, — сказал Зеро, снимая сначала пиджак, а затем окровавленную рубашку.
— Может быть, с твоей стороны, — ответила я немного кисло. Атилас, возможно, и был не таким молчаливым, как Зеро, вместо этого он был абсолютной непрозрачен. Вы никогда не узнаете, что было важного в том, что сказал Атилас, пока оно позже не вернётся и не тяпнет за задницу. — Ты тоже сам мне об этом рассказывал; я просто предположила, что ты был одним из этих двух парней, которые этим промышляли, — не думала, что Атилас был вторым. И что, на тебя снизошло озарение? Ты решил, что больше не хочешь быть со своей семьёй, и просто начал жить сам по себе?
— Тогда я был молод. И на какое-то время несмотря ни на что, был оптимистичен. Думал, что возможно, смогу выбрать другой путь.
— Походу, тогда ты не парился о своей человечности.
— Когда я был молод, в полном расцвете своих человеческих эмоций, пришла мне в голову идея, что попытки спасти людей были стоящим делом.
— Да ну? И почему передумал? — не хотела показаться резкой, но так уж вышло. — Бывают менее стоящие дела?
— Потому что, что бы я ни делал, как бы упорно мы ни сражались, они умирали.
— Что, прям-таки все?
— Почти все.
А на этот раз я хотела, чтобы мои слова были резкими.
— Что, у вас есть тетрадка, в которой подсчитывается, сколько усилий потребуется затрать, и скольких в результате вы можете фактически спасти?
Зеро на секунду закрыл глаза.
— Я больше не мог так жить. А потом…
— До твоего отца дошло, в чём дело, да?
— А я и не скрывался. Хотел, чтобы он знал, что я не принадлежу ему и что я собирался сделать пойти другим путём. Это… обернулось ошибкой. Человек, который работал со мной, был очень похож на тебя: когда я говорил, что не могу больше заниматься этой работой, он не мог понять. И возможно, я в какой-то момент сошёл с ума, потому что…
-
…Потому что ты остался, — сказала я. — Знаю, он мёртв. Полагаю, твой отец с ним разобрался?
— Да, — коротко ответил он. — И это был конец помощи людям.
— И ты просто подавил эмоции и решил, что больше никогда не станешь помогать людям, потому что это слишком больно.
— Результат и издержки были слишком неравнозн…
— Можешь разок попытаться снова говорить как человек?
Он замолчал, и на какое-то время я увидела на его лице такое выражение, очень близкое к отчаянию. Он перевёл взгляд на меня и сказал: — Я не мог продолжать в том же духе. Это меня бы убило.
— Люди не умирают от разбитого сердца, — сказала я. — Также, как они не умирают от переизбытка чувств. Порой им бы этого хотелось, но…
— Я недостаточно силён для этого.
— Никто недостаточно силён! — сказала я. Может быть, я прокричала. — У тебя нет монополии на чувства, знаешь ли! Каждому приходится чувствовать то, что он чувствовать не хочет! Они учатся справляться с этим! Они не просто сдаются — некоторым из них приходится продолжать жить с этим, и угадай, что? Они от этого не умирают!
Зеро улыбнулся, очень слабо, но это была отстраненная, горькая улыбка.
— Кому как ни мне знать об этом, — сказал он.
