— Попробую объяснить. Меня действительно беспокоит то, что Гибилу грозит бедность. А что такое бедность? Слабость. Если Гибил ослабеет, как поступят наши враги? Что подумают в Имхурсаге? Что решит Энимхурсаг? Разве бог Имхурсага не поверит, что слабость Гибила результат слабости Энгибила?
— А-а, — сказал Шарур, — вижу, к чему ты клонишь. Да, это вероятно. Имхурсаг переживает из-за поражений, нанесенных Гибилом. Точно переживает. Если Гибил ослабеет, и бог Имхурсага посчитает это следствием слабости Энгибила, они, конечно, нападут.
— Несомненно, — Эрешгун кивнул. — Только это все равно не помогает понять, зачем Энгибил стремится ослабить собственный город, даже если он рассчитывает восстановить свою власть.
— А-а, — закивал Шарур. — Теперь я тебя понимаю. Ради чего бог скорее унизит свой город, чем отдаст свое сокровище?
— Это только половина загадки, и, я думаю, меньшая половина, — сказал Эрешгун. — Что для Энгибила может оказаться таким важным, что он скорее пойдет на унижение, но не отдаст то, что у него есть?
Шарур опустил голову на грудь. Это нужно было представить. Шарур и раньше замечал, что Энгибилу наплевать на благополучие своего города. Бог не мог не задаваться вопросом, ст
Но ведь одной из забот бога было его положение среди собратьев-богов. Если Гибил ослабеет, Имхурсаг захватит его. Если Имхурсаг захватит Гибил, сила Энимхурсага вырастет, а сила Энгибила умалится. Два бога-соседа действительно ненавидели друг друга, словно две семьи, живущие на одной улице, дети которых бросаются друг в друга камнями.
Как и Эрешгун, Шарур задавался вопросом: «Что могло заставить Энгибила сделать шаг назад — может быть, даже несколько шагов — перед Энимхурсагом, с которым он поссорился в незапамятные времена?»
— Что бы это ни было, оно связано с чашкой, в которую великие боги Алашкурру перелили свою силу, — сказал Эрешгун. — В этом можно не сомневаться.
— Да, — сказал Шарур. Он смутно припомнил чашку, фигурировавшую в его лихорадочных снах. Он бы хотел не вспоминать об этом времени, оно сделало его полу безумцем, но в памяти застряли некоторые осколки.
Эрешгун продолжал:
— Но есть кое-что, в чем мы никак не можем быть уверены: мы не знаем, почему Энгибил так беспокоится об этой чашке, ведь он не вкладывал в нее собственную силу, и поэтому нам обязательно надо выяснить причину его беспокойства.
— Каждое твое слово — правда, — ответил Шарур и добавил шепотом: — Но того, что мы узнали о боге, и так слишком много.
— Что ж, я постараюсь сказать тебе еще одну правду, а потом допью пиво и пойду на крышу спать. Вот последняя деталь: я думаю, мы должны сообщить Кимашу, лугалу, что вор из Зуаба рыщет по его городу.
— Отец мой, и в этом ты прав. — Шарур допил свое пиво. Он встал, погасил все факелы, кроме одного, которым освещал им с Эрешгуном путь наверх.
Когда на следующий день Шарур с отцом шли во дворец лугала, он наконец почувствовал, что теперь полностью пришел в себя после злосчастной встречи с демоном лихорадки. Он шел, озираясь по сторонам, в надежде заметить Хаббазу. Но зуабиец не показывался. Шарур подумал, а вдруг он уже в храме Энгибила, стянул чашку и сбежал с ней.
Уже возле дворца лугала Эрешгун приподнял бровь.
— Сегодня здесь тихо, — заметил он. — Тише, чем обычно.
Шарур кивнул.
— Ослов нет, никто не таскает кирпичи, и куда подевались рабочие?
Перед входом стояла только пара стражников, опиравшихся на копья.
Когда торговцы подошли, один из стражников спросил:
— Чем можем служить, господин торговец? Чем можем служить, сын главного торговца?
— Нам бы поговорить с могучим лугалом Кимашем, — ответил Эрешгун. — Есть дело, о котором должен знать могучий лугал.
Охранники переглянулись. Один из них прислонил копье к стене и ушел во дворец. Вернулся он в сопровождении Инадапы.
Поклонившись управляющему, Шарур поздоровался:
— Доброго тебе дня. Отец уже сказал стражнику, что нам нужно поговорить с могучим лугалом Кимашем.
Инадапа поклонился в ответ.
— Никак невозможно, господин сын торговца. — Он поклонился Эрешгуну. — Мастер-торговец, я сожалею, но никак.
— Но мы пришли по срочному и важному делу, — нахмурился Эрешгун.
— Понимаю, мастер-торговец, но, к сожалению, это невозможно, — повторил Инадапа.
Эрешгун скрестил руки на груди.
— Это еще почему? — грозно спросил он. — Если уж я не могу увидеть Кимаша-лугала, я, чей дом всегда поддерживал лугалов Гибила, то кто может? Если он резвится со своими женами и наложницами, пусть найдет другое время. Мои вести не могут ждать. Если он не сочтет новости важными, пусть его гнев падет на мою голову.
— Он не резвится со своими женами, — сказал Инадапа. — И наложниц с ним нет.
— Ну, а чем же он тогда занят? — спросил Шарур. — Почему не может принять нас?
Инадапа глубоко вздохнул.
