По небу цвета темной ржавчины текли извилистые ручейки алых облаков, подвешенный за нити полумесяц чуть заметно раскачивал ветер. Стремились ввысь здания с узкими сводами, всюду виднелись курганы из камней — то ли алтари, то ли могилы, в брешах в земле блестела кровь. Кровоточащее небо, кровоточащая земля — и джунгли из камня и металла. Покинув теплую постель со спящей Морвеной, Шадрен вышел из замка в ночь, и холодный воздух отрезвил его, заставив отвлечься от воспоминаний и поразмыслить над настоящим. Ему нужна была передышка после того, как он шел по пустым коридорам и поднимался по лестницам, следуя по дорожке из сброшенных одежд. Их многоцветие не оставляло сомнений: они принадлежали девочке-птице. А потом он увидел ее нагой: Морта стояла, опираясь локтями на подоконник, внешнюю тьму озаряли вспышки света, и там, где кончается горизонт, на огромных цепях висел замок с узкими окнами, из которых лился багровый свет. Это сияние было зловещим, и тем не менее оно притягивало, как истина притягивает ищущий разум.
Морта не обернулась, когда он вошел, хотя не могла не заметить его появления, не вскрикнула и не попыталась прикрыться. Чего ей было стесняться? Ее тело, лишенное половых признаков, не принадлежащее ни женщине, ни мужчине, могло считаться как венцом совершенства, так и уродливой патологией. А Богиня, внезапно задумался Шадрен, она тоже беспола и оттого божественна? Пред его взором предстало тело, не способное грешить, но ведь есть еще и помыслы — были ли они столь же чисты? Храмовая статуя наконец обратила на него свой взгляд — сначала смотрела томно из-под полуприкрытых век, а потом ресницы взлетели, словно крылья, и эти глаза с застывшей в них вечностью прожгли его лучами пламени. Можно испепелить плоть, но мысль не рассечешь клинком, не предашь огню, и этот ее гнев, обращенный на него, был почти осязаем. А потом она в один миг обросла перьями, обернулась вороной и выпорхнула в раскрытое окно. Шадрен спросил и получил ответ, и унес свое удивление в холодное безмолвие ночи, под высокие темные своды.
Он бездумно шагал по извилистым дорожкам, посыпанным каменной крошкой, считавшимися здесь улицами, пока что-то не привлекло его внимание. Существо с несоразмерно длинными конечностями вырезало слова над аркой — лезвием в форме пера. Кровь капала из рассеченной ладони, но безобразная тварь с пыхтением продолжала свое дело, как будто не чувствовала боли, словно боли и не существовало вовсе. Неровные буквы выстроились в ряд, и слова показались Шадрену донельзя человеческими:
Улыбка озарила лицо экзалтора, и все встало на свои места: тот яд, что ему предстояло испробовать, был его спасением; спасением была смерть — серебристый всплеск, рассекающий мглу, металлическая искра на стреле дуллахан, белое пламя, пронзающее грудную клетку. Верно, он умрет — сегодня или завтра, не имеет значения; он умрет и восстанет. А это существо писало о любви пред лицом надвигающейся гибели, писало о чем-то преходящем и тем не менее значимом. Любовь не вечна, не окончательна смерть. Улыбка переросла в смех, а тот — в безудержный хохот на грани истерики. Шадрен крикнул во весь голос, когда уже не мог смеяться, и уродливый поэт обернулся, чтобы взглянуть на человека, прогнавшего его музу. Глаза существа, белые и слепые, уставились на него в упор. Шадрен ощутил страх, как будто эта тварь, неуклюжая с виду, могла причинить ему серьезный вред; но ведь она была порождением темного искусства, дщерью колдовства. Экзалтор молча отступил и скрылся между теней.
Фальшивая луна давала мало света. Он двигался почти на ощупь, когда его окликнул незнакомый женский голос. Качнулись серебристые нити, свет упал на чьи-то скрещенные ноги, покрытые золотой чешуей. Нет, не ноги, а рыбий хвост — понял он, приглядевшись. Она сидела на кургане из камней, прикрывая ладонями голые груди.
— Ты падшая? — спросил Шадрен.
— А на кого я похожа?
Голос переливался, как лесной ручей. Ему еще не доводилось слышать столь ласковых, зовущих нот, даже в голосе Идрис. Эти звуки мутили разум, очаровывая, притягивая к себе. Он сделал шаг.
— Садись рядом. — Чтобы сделать приглашающий жест, ей пришлось открыть одну из грудей. Шадрен поспешно отвел взгляд — ему до безумия захотелось прикоснуться к ее упругой мертвенно-бледной плоти. — Я не кусаюсь.
Он не сдвинулся с места.
— Как я могу знать?
Она засмеялась.
— Садись и поцелуй меня, — настойчиво повторила русалка. — Я так давно не целовалась с мужчиной. — Она провела пальцем по блестящим синеватым губам. — Ну же. Ты такой теплый, такой… живой. — Ее дыхание сбилось, стало чаще. — Пожалуйста.
