— От тоски. Они хотят того, что может дать только человек. Не обязательно плоть. В основном их привлекает то, что содержится в людских умах и сердцах. Придя сюда, ты был в большой опасности. Морвена не могла уберечь тебя. Никто не смог бы.
— Это значит, что ты одобрила мой выбор?
Ее взгляд был подчеркнуто ледяным.
— Мне нет до тебя дела. Жив ты или мертв и так далее. Здесь, в Альдолисе, это волнует исключительно Морвену.
Шадрен проигнорировал ее холодность.
— Твоя сестра с белой косой…
— Децима, — подсказала Морта.
— Она назвала ее матерью. Не Морвену, как я понимаю… Ту, другую. Это правда? Она твоя мать?
— С чего бы ей врать? Да. Моя мать — королева чудовищ.
— Поэтому ты все время была с Морвеной?
— Не все время, — покачала головой девочка. — И я оказалась не очень-то полезной. Когда пришла дуллахан, я ничего не смогла сделать.
— Значит, ты не убиваешь, — заключил он.
— Своей рукой? Нет. Но Морвена должна была умереть. Я видела ее смерть. — Морта помолчала. — Кто-то изменил Узор на полотне, распустил его и сплел по-другому, не оставив следов. Сколько я ни вглядываюсь, вижу те же три узелка: Морвена, Летиция ди Рейз и Серый Скиталец. — Услышав знакомое имя, Шадрен на мгновение вскинул брови. Он видел девушку дважды: во время поединка на арене и когда ее вынесли, бездыханную, из логова Искариота. Вот как. Красотка в алом была не просто ярой поклонницей его несговорчивого приятеля, она имела значение. А Серый Скиталец? Неужели это Ланн? Девочка заговорила снова, и Шадрен не решился ее перебить: — Архиведьма. Лишь она способна на такое.
— Нефела? — предположил Шадрен.
— Нет, не она, — уверенно произнесла Морта. — Их было семеро. Шестеро мертвы, но их смерть не окончательна, как и любого из нас. Можно найти лазейку, проход шириной в игольное ушко, дыру в реальности. Достаточно одной руки, руки из могилы. Но что связано — того не развяжешь, если ты не пряха. — Она вздрогнула, будто сказанное неприятно поразило ее саму. — Зачем я говорю все это тебе?
Он легонько коснулся ее плеча.
— Потому что я слушаю.
Морта ничего не ответила. Они посидели молча. Его взгляд приковала ее гладкая белая шея: на ней не билась жилка, но Шадрен знал, что там есть кровь. Он тяжело сглотнул.
— Что ты так на меня смотришь? И глаза у тебя красные, как угольки.
— Я голоден, — признался Шадрен.
Морта кивнула на темную лужу.
— По крайней мере, крови здесь сколько угодно.
— Она… отвратительна на вкус.
— Тогда иди к Слантье. У него есть лучше.
— Те, что в Доме Скорби, — не люди?
Морта посмотрела на него как на сумасшедшего, и отчетливо произнесла:
— Здесь нет людей.
— Но люди тоже годятся в пищу?
— Ты разве не слышал, что я говорила? Годятся. Больше, чем что-либо.
— Значит, мы на вершине пищевой цепочки?
— На вершине цепочки — Мана, и никто другой. — В голосе Морты промелькнуло раздражение. От нее ускользала какая-то мысль, ей хотелось отделаться от Шадрена и спокойно поразмыслить в одиночестве. — Ты уходишь?
Шадрен поднялся. Девочка была права, ему следовало идти. В груди вспухал какой-то шар, он болезненно пульсировал, увеличиваясь в размерах. Шадрен мог сдерживаться, в голове царила ясность, но терпеть нарастающие муки было не обязательно. Он пойдет в Дом Скорби и насытится первым, кто попадется под руку.
— Прежде чем я уйду, ответь: пустошь или вечное лето?
— А ты как думаешь? — угрюмо отозвалась она.
— Ты скажи мне.
Морта задала встречный вопрос:
— Ты пил ее? Морвену? Мою мать?
Шадрен вспомнил испуганные глаза, в которых гасли зеленые сполохи.
— Нет. Я не смог.
— Прости, — сказала Морта.
Ответ за ответ. Другого он и не ждал. Как только Шадрен отвернулся, послышался негромкий хлопок, в спину ударила струя ветра. Морта упорхнула — лишь теплое перо в его руке напоминало о ней. Он спрятал перо в карман и вернулся к Слантье: тот встретил его радушно. Старая ведьма снова взяла Шадрена за руку и долго водила во тьме, прежде чем они достигли каморки, очень похожей на ту, в которой обитала его первая жертва. На этот раз ему попался молодой парень, столь же бледный, как девушка, разве что без ран и следов укусов. Шадрен в благоговении опустился на колени, взял тонкие руки в свои. Он не знал почему, но эти существа, предназначенные в пищу вампирам, обладали удивительной красотой. Казалось, чего еще желать? Ему не приходится жевать крыс, морщась от отвращения, кто-то обеспечил его пропитанием на всю оставшуюся жизнь, а плоть, в которую он вонзается зубами, пахнет фруктами и хорошим вином.
Он хотел быть нежным. Шадрен наклонил юноше голову, придерживая его рукой за шею. Сомнения быстро отодвинулись на задний план, и глотку обожгла пряная кровь. Он пил жадно, прижимая к себе тело, которое и не думало сопротивляться. В голове путались мысли: может, Шадрен предпочел бы девушку; может, Морвену. Он вспомнил ее испуг, ее вскрик, и во рту разлилась горечь. Он оставил парня и вытер рукавом рот.
