Теперь я уже ходил на работу с удовольствием, спешно затыкая прорехи образования в основном за счет Германовых знаний: объяснял он охотно и доходчиво. Эрудиция его была удивительна, и отнюдь не в одной геологии.
Почти каждый день перед работой я встречал Татьяну на углу Лиговки и Некрасова и провожал ее, спешащую в институт, до метро. Отношения наши шли ни шатко ни валко. При первых послеприездных встречах я, обогащенный бакторским опытом, проявил было тот самый напор, для нее неожиданный и весьма ее озадачивший. Но она довольно хладнокровно пресекла мои поползновения. Впрочем, торопиться было некуда. Я был уверен, что никакого, во всяком случае, активного ухажера, кроме меня, у Тани не было, — так за кого же выходить ей со временем замуж? «Ровно в двадцать минут Или в двадцать с лишним Ты идешь в институт С чертежом под мышкой. Хоть от снега бело, Хоть потоки с крыши, Я стою за углом, Прислонясь к афише. Вот завижу чертеж И шагну навстречу. Ты плечами пожмешь, Я расправлю плечи…» Нет, сомнений в том, что я провожаю до метро свою будущую жену, у меня не было. А поговорки «Загад не бывает богат» я тогда еще не знал.
Володя Британишский работал в Сибири. В апреле пятьдесят восьмого (еще до моего отъезда в поле, до защиты еще диплома) у него вышла тоненькая книжка «Поиски». Ожидать, что в книгу попадут наиболее значительные Бритовы стихи, такие, как «Смерть поэта», конечно, не приходилось, но все равно это было событием. Разгромные статьи после выхода «Поисков», например — в «Ленинградской правде» — статья «Снимите с пьедестала», пес его знает чья, лишь добавили читательского энтузиазма, книжку разбирали нарасхват.
Отпуска Брит проводил в Питере, мы с ним, конечно, видались.
Ленька Агеев вкалывал в своем Североуральске, переписывались мы с ним редко, но зимой пятьдесят девятого года (как и Володя) он должен был присутствовать на Всероссийском съезде поэтов, проходившем в Ленинграде. Были они там с Володей по гостевым билетам. Именно там с трибуны Борис Слуцкий провозгласил Леонида Агеева и Наталью Астафьеву (москвичку, будущую жену Британишского) «самыми перспективными молодыми поэтами России».
Этот съезд и пара лет после были апогеем публичного признания Агеева.
Неожиданно с Сахалина вернулся Глеб Горбовский, вернулся насовсем, и без Лиды Гладкой, которая, оказывается, родила на Сахалине еще и сына. Глеб работал там в полевых партиях, попадал в передряги, замерзал… Стихи с Сахалина он привез отменные. Я увидел Глеба в квартире у Саши Штейнберга, верного кружковского старосты. Глеб двумя пальцами перетюкивал на машинке сахалинский цикл. «Я умру поутру От родных далеко, В нездоровом жару С голубым языком. И в карманах моих Не найдут ни копья. Стану странным, как стих Недописанный, я…» Тогда же впервые я прочел его «Памяти поэта» — на мой взгляд, лучшее из того, что было написано о смерти Пастернака. «В середине двадцатого века На костер возвели человека. И сжигали его, и палили, Чтоб он стал легковеснее пыли, Чтобы понял, какой он пустяшный… Он стоял, бесшабашный и страшный. И стихи в голове человека Стали таять сугробами снега. И огонь стихотворные строчки Загонял ему в сердце и почки. Пламенея, трещали поленья. И плясало вокруг поколенье. Первобытно плясало, пещерно И ритмически очень неверно. А на небе луна умирала, Что убита ракетой с Урала».
В то время я особенно сдружился с Григорием Глозманом, тем самым, что, придя в Лито, сказал, что «пишет куплеты». Теперь он был дипломником-маркшейдером и писал очень много, поскольку был влюблен, и, судя по всему, неудачно. Часами мы бродили с ним по улицам, читая стихи, посвящая друг друга в превратности своих «романов». Гришка очень нравился моим родителям.
Неожиданно я получил письмо московского поэта Виктора Бокова, доселе мне неведомого. Боков писал, что познакомился с моими стихами по рукописи Слуцкого, что рад открытию нового поэта (это, мол, всегда приятно), что готов всячески помочь мне, буде у меня возникнут затруднения с публикациями.
Затруднения были налицо. А кто такой Боков, мне поведал Борис Венус, геолог, сидящий в смежном с нами занавесочном отсеке.
О Борисе Венусе стоит рассказать особо. Маленький, щуплый, постоянно обнажающий в улыбке зубы или фыркающий смехом, был он сыном писателя Георгия Венуса, репрессированного, вначале сосланного, потом посаженного и умершего в тюрьме в 1939 году. Георгий Венус — петербургский немец и патриот России. Октябрьский переворот встретил фронтовиком-окопником, сколько-то времени воевал за белых в Дроздовском офицерском полку, был ранен, эмигрировал и в эмиграции стал писателем. Его роман «Война и люди» в 1926 году был издан в СССР — первая книга непосредственного участника белого движения. Книга имела успех, ее хвалил Горький, он же содействовал возвращению Георгия Венуса в Союз, где впоследствии тот и ответил за правдивое описание событий гражданской войны.
