В принципе, нам можно было уезжать из Москвы в тот же вечер. Но оставался еще Боков, меценат, неутомимый и бескорыстный выискиватель молодых талантов. Еле уговорил я Сашу Кушнера остаться до завтра, суля неисчислимые выгоды от знакомства с этим членом правления. (Что это за чин, я и понятия не имел, как не был уверен, является ли Боков этим самым членом.) В конце концов Кушнер поддался на уговоры, и вечер мы ознаменовали посещением ресторана «Арагви».
Назавтра из своей ночлежки мы двинулись на свидание с Боковым. Телефон, указанный в письме, отвечал нам короткими гудками, но был ведь и адрес, и вскоре мы уже звонили и звучно шлепали ладонями в пухлый дерматин поэтовой двери. Наконец на эти шлепки и невнятную нашу ругань выглянула соседка Бокова по лестничной площадке. Она сказала нам, что стучим мы зря, что здесь, в квартире бывшей жены, поэт бывает крайне редко, и странно, что он дал нам именно этот адрес. А истинных адресов у него два: его собственный и адрес новой жены. Сообщает она (соседка) их нам, только снисходя к тому, что мы приперлись аж из Ленинграда. Адрес новой жены — такой-то, адрес Бокова — сякой-то.
Искать Бокова по двум адресам Саша Кушнер категорически отказался: один адрес — и будь что будет! Выбрали адрес жены как наиболее близкий, а оказалось — пес его знает где. И выбрали правильно: Боков находился именно там.
Поэт по-турецки сидел на тахте, пристроив на коленях балалайку и, ударяя по струнам, пел какие-то нескладушки. На наш приход он не отвлекся, лишь показал глазами, что видит нежданных гостей: присаживайтесь, мол, слушайте, наслаждайтесь! Жена, вернувшаяся из прихожей вместе с нами, присела на край тахты, глядя на балалаечника с обожанием.
Пропев десятка два нескладушек, Боков наконец притомился, отложил балалайку и спросил, кто мы такие и откуда узнали этот адрес? Услышав, что мы — ленинградские поэты Александр Кушнер и Олег Тарутин, он соскочил с дивана, горячо пожимая нам руки. О Саше он уже слышал, а мою рукопись читал, запомнив из нее одно стихотворение, точнее (как выяснилось), одну строчку этого стихотворения.
— Знаешь, — радостно говорил Боков жене, — у него (у меня) есть стихотворение о том, как в геологической экспедиции варят аиста!
— Журавля, — уточнил я.
— Ну да, журавля! — отмахнулся меценат. — Дело не в журавле, а в крупе!
— Фу, какое варварство — варить журавля, — сморщилась жена.
— Да жрать они хотели! — кричал Боков. — И не в этом дело! В крупе дело, говорю! Как у него там здорово сказано… Как у вас там сказано, Олег, напомните-ка! — орал он, бегая по комнате.
Совершенно обалдев от этих выкриков и беготни, чувствуя себя самозванцем-конферансье, силком вытолканным на сцену, я забормотал это чертово стихотворение «Журавлиное сердце». «Пухом, как снегом, покрылась земля. Грянулся — радость великая. Вот мы и щиплем того журавля, С голоду сами курлыкая. Вот в кипятке завертело крупу…»
— Вот! — воскликнул Боков, прервав мое чтение. — Именно «завертело» Этого ведь не придумаешь! Это нужно было видеть своими глазами! Поздравляю вас, это просто здорово!
Более всего боковские похвалы напоминали восторги редактора из рассказа хорошего нашего знакомого, прозаика Вити Голявкина, «Среди потока самотека». Там редактор восторгался фразой автора «Жара жгла»: «У вас очень точно сказано про жару: „жара жгла“. Она именно жжет! — радовался редактор. — Сразу чувствуется, что вы видели это собственными глазами. Поздравляю».
Кушнер тоже знал этот рассказ. Мы переглянулись, фыркнув. Вообще, все было в высшей степени несерьезно. Никакой помощи нам, молодым периферийным поэтам, москвич Боков (с высот правления) не предложил, а предложил дерзать, как дерзает, например, его молодой друг Андрей Вознесенский. Это ведь он написал знаменитое: «Богу — Богово, а Бокову — Боково» — знаете это стихотворение?
Мы вывалились из этой квартиры, точно мыла наевшись. Более всего мне было совестно перед Кушнером за все мои посулы, связанные с Боковым. И на кой ляд высунулась та самая соседка со своими явочными адресами!
— Ладно, — махнул рукой Кушнер, — хорошо, хоть тебя признали автором строки. «Это нужно увидеть своими глазами!» — выкрикнул он, подражая пронзительному боковскому голосу. Мы захохотали. А в Ленинграде среди кружковцев, которым мы пересказывали нашу московскую эпопею, эпизод с посещением балалаечника пользовался особым успехом.
А месяца через полтора я получил уже местное письмо из Ленинградского отделения «Советского писателя». Отстуканный на машинке текст предлагал мне как можно скорее забрать из издательства рукопись.
