Ленька остался жив. Выжил он и тогда, когда страшно покалечился на руднике. Он стоял на терриконе и увидел как кто-то идущий. внизу хочет бросить недокуренный «бычок». С криком «Не бросай, оставь!», Ленька побежал вниз, его догнала сорвавшаяся вагонетка, так вместе с вагонеткой его и выбросило к подножию террикона. Очнулся он от того, что его пихал ногой вохровец: «Вставай, падла!» Ленька поломал обе ноги, крестец и руку. В больничку его положили формальности ради: все равно не выживет. Он выжил на удивление тамошним коновалам, только еще долго хромал. Подкармливал его земляк, ленинградский вор. Этого «вора в законе» за отказ работать забили ломами вохровцы. «Смотри, Хромой, — сказал тот перед смертью Леньке, — будешь менять пайку на махру и на чай — сдохнешь».
После амнистии пятьдесят третьего года, проработав сколько-то времени на том же прииске уже «вольняшкой» — вольнонаемным, Ленька вернулся в Ленинград и вскоре загремел на новый срок, уже на «стройку коммунизма», на Куйбышевскую ГЭС. По сравнению с Колымой, по его словам, это был курорт.
За что он получил второй срок, я так и не узнал. Во всяком случае, при бытовой кристальной честности к соцсобственности Ленька относился с полным презрением: «Тебя это сраное государство грабит, как хочет, и тебе его грабануть — дело святое», — говорил он.
В тот день Ленька зашел к нам поговорить с Германом о предстоящем сезоне: когда планируем отъезд, когда начнут функционировать экспедиционные курсы техников-радиометристов, ему их нужно было пройти.
Через полчаса мы все сидели в облюбованной шашлычной, и я уже точно знал, с кем буду ходить в маршрут.
Приближался полевой сезон. На «весновку» (на заброску продуктов и снаряжения на полевую базу) уже укатил Паша Филиппов, чуть позже, в помощь ему, отправился Витя Ильченко. Герман и Володя Левитан уехали на совещание в Хабаровск, в управление. Встретиться мы должны были уже в Большом Невере, куда из Нижней Тамбовки (с Амура) перебазировалась база экспедиции.
Перед своим отъездом Герман Степанов (по моей просьбе) сходил в Горный на распределение Гришки Глозмана. Тому, как год назад мне, грозило распределение в какую-нибудь дыру, где он был бы никому не нужен. Герман подал на него заявку Дальневосточной экспедиции, и это решило дело. После защиты диплома и военных сборов Григорий должен был работать с нами.
В один из предотъездных дней Таня выдала мне такую информацию. Да, она очень хорошо ко мне относится, она очень ко мне привыкла, но она очень сомневается: любовь ли это? В ее жизни, оказывается, был человек (имярек), много старше ее, так вот, к нему она чувствовала нечто другое, чем ко мне. Она мне ничего о нем не рассказывала, потому что ничего такого между ними не было, но чувства ее к нему (это факт!) были не такими, как ко мне. Она могла не говорить мне всего этого именно перед моим отъездом, но я все время пристаю к ней с этим замужеством (правда, всегда с вечными своими шуточками, так что трудно понять: серьезно это или нет?). Она хочет быть со мною честной и откровенной. Вот я уеду, и давай оба разберемся в своих чувствах, ладно?
Ничего себе «ладно» — укатывать почти на полгода под такие прощальные арии… Впрочем, я почему-то не очень верил ее речам. Изо всех моих любвей эта любовь внушала мне наибольшую надежду на счастливый финал.
Вот и опять — скорый поезд Москва — Хабаровск, знакомая мне «шестерка»… Но насколько веселее прошлогодней была эта поездка! В Большой Невер с нами ехали в основном экспедиционные женщины: лаборантки и минералоги, а еще — целая компания практикантов, тоже преимущественно девушек. Душой компании был Леня Обрезкин — всегда веселый и непосредственный.
— Я бы тебе отдался! — говорил он очередной женщине, и та смеялась, понимая, что это абсолютная правда. Ленька (очень, кстати, красивый парень) отдался бы любой, в любое время, в любом месте.
Где-то под Читой в наш вагон сели трое. Без багажа, видимо, — не на долгую езду. Все трое имели приблатненный вид: кепочки, сапоги гармошкой, челки, пиджаки, у одного — яркие фиксы. Этот фиксатый, судя по всему, главный — восточного типа, смуглый и носатый, подсел к нам (мы играли в карты на чемодане, держа его на коленях меж скамеек).
— Давайте в буру, — мрачно предложит чужак.
— Не, мы в дурака, — сказал кто-то из студентов.
— Пусть в дурака, сдайте и мне, — потребовал фиксатый.
— Не пойдет, — сказал Ленька, впервые глянув на него в упор.
— Что так?
— Рожа мне твоя не нравится, — пояснил Ленька.
— Выйдем в тамбур, — еще более потемнев лицом, сказал фиксатый.
Ленька аккуратно положил карты, рубашкой. вверх, на чемодан:
— Пошли.
