Когда Бени сбила машина, он почувствовал, что подлетает в воздух. В краткий миг между ударом и падением, во время полета подброшенного машиной оцепеневшего тела, которое вот-вот разобьется о бездушный асфальт, он почти надеялся на какое-то предсмертное озарение, проблеск истины на последней секунде жизни. Но… ничего – лишь тишина, на которую часть его сознания взирала со стороны, сначала потрясенно, а затем в ужасе: этот человек даже в предсмертный миг не способен родить никакой значительной мысли… возможно, эта пустота – символ всего, что ей предшествовало… может быть, в нем нет ничего… и паника превращается в надежду на то, что в нем действительно ничего нет… ни в нем, ни в мире… и эта неопределенность, которой все боятся, отсутствие смысла, от которого все бегут, становится прибежищем… может быть, там он сможет укрыться, после того как тело его ударится об асфальт и разобьется… утешиться тем, что разбитое и сломанное, живое и целое, по сути, одно и то же, только порядок разный… и никаких цветов не существует, если нет глаза, который их видит… и все звуки суть бессмысленное сотрясание воздуха, если нет уха, которое их услышит… и все, что кажется важным, не более чем иллюзия, в которой элементарные частицы, и волны, и безымянные энергетические поля получают имена от высших существ из плоти и крови… что бессознательные гены сами собой воспроизводятся, чтобы их унаследовали поколения, и поколения, и поколения… и та тишина, которая наступила у него в голове на тысячную долю секунды, прежде чем он ударился об асфальт, – это самое правдивое, о чем он когда-либо думал… как же он надеется, что так и есть, что все исчезает, а не просто меняется, исчезает, и потому нет цены у ошибок, и нет ничего злого во зле, и нет разницы между добром и злом, и он сможет лежать в вечной тишине на асфальте, не думая, не чувствуя, не мучась… как же он надеется, что так и есть, что все пришло из ничего и в него же уйдет, и ничего не исчезнет, когда прекратится, и ведь…
– Я понятия не имею, где нахожусь, – пожаловалась Авигаль.
– Я же велел тебе подождать, пошли бы вместе. – Голос Банкера приглушенно звучал в наушнике.
Она развернулась и зашагала по коридору обратно. Может быть, это просто не то здание? Не тот этаж? Тут все такое одинаковое.
– Что сказали в кафе? – спросила она.
Банкер был в машине. Он посигналил, мягко намекая водителю перед ним, что пора ехать. Зеленый, ну, зеленый!
– Сказали, что он приходит два-три раза в неделю рано утром, заказывает одно и то же, сидит и пишет, но уже больше недели его не видели.
– Они сказали, когда он был там в последний раз?
– Я бы не очень доверял их памяти, но вроде как в четверг.
– Ну, это вполне укладывается.
– Когда найдем его, все прояснится.
– Подожди минуту, – попросила Авигаль.
Она снова повернула за угол, сверилась с клочком бумаги в своей руке, подошла к одной из дверей и осторожно постучала. Ответа не последовало.
– Авигаль?
– Секунду! – оборвала она, толкнула дверь и вошла внутрь. Пару мгновений молча смотрела. – Я нашла его, – произнесла Авигаль наконец.
– Где?
– Как я и думала, – проинформировала она, – мне нужна была сто девятая палата, а не шестьсот первая. Я держала бумажку с номером вверх ногами. Приходи.
Он плавал в большой чашке кофе. Руки раскинуты в стороны, ноги вытянуты. Как турист, купающийся в Мертвом море, он болтался на спине, вода мягко качала его. Постепенно жидкость вокруг начала затвердевать. Он уподобился лягушке, которую погружают в воду и медленно нагревают, только у него вода затвердевала. Он чувствовал, что ему все труднее двигаться, его руки оставались раскинутыми в стороны, ноги вытянутыми. Лицо проступало из того, что теперь было упрямым и твердым цементом. Он уже не лежал на спине. Он стоял вертикально, замурованный в стену, тело парализовано, он не мог двигаться. Это была просто уличная стена, и никто из прохожих не замечал его. Он видел все, что происходило на улице, слышал, как они разговаривают. Глаза, которыми он не мог моргнуть, затуманивались, и он наблюдал за расплывчатыми фигурами, медленно движущимися по улице перед ним. Уши, заполненные цементом, слышали приглушенные голоса, которых он не мог разобрать. Он чувствовал муравьев. Маленькие муравьи ползали по стене, ходили по его лицу-барельефу, по открытому глазному яблоку, заползали в ноздри. Он ничего не мог сделать. Он слышал, как они ходят по нему, ходят внутри его головы. Он замурован в стену. Он покорно ждет смерти.
Банкер вошел в палату и оглядел тело мужчины, который лежал на большой кровати. Авигаль сидела рядом и ждала.
– Что сказала сестра?
– Он поступил к ним почти две недели назад, в четверг, – сказала Авигаль. – При нем не было ни документов, ни телефона. Его сбила машина, когда он переходил дорогу недалеко от кафе.
– Как им кажется, он очнется?
