С рассветом враг, разъяренный потерей ключевой высоты и, вероятно, разгромом особой противотанковой части, начал ожесточенные контратаки, поддержанные авиацией. До пятидесяти танков одновременно атаковало наши позиции. Гвардейцы пустили в ход и трофейное оружие. На самих фашистах испытали они «кобры», выявили все достоинства и недостатки новых немецких пушек. А когда хорошо изучишь оружие врага — обязательно сумеешь противопоставить ему свое оружие.
Теперь все катилось, ехало, шло на запад — танки, орудия, автомашины, повозки, походные кухни… Месила весеннюю грязь неутомимая пехота-матушка. Разбитой, расхлябанной мартовской ростепелью дорогой, по обочинам которой беспризорно грудилась искореженная техника, двигалась, увязая в грязи, буксуя, надсадно ревя моторами, длинная колонна, не имеющая, казалось, ни начала, ни конца.
Десятки, сотни голосов — танкистов, шоферов, ездовых — требовали немедленно освободить путь, иначе кому-то от кого-то влетит. Но никто никого не слушал, колонна продолжала тащиться все так же, ни на шаг не убыстряя движение, а порой и вовсе замирала — образовывалась пробка. Моторы приглушали, голоса становились явственнее, злее, нетерпеливее. Но злость и нетерпеливость особого раздражения ни у кого не вызывали, их принимали как неминуемый, даже необходимый рабочий фон, без которого не обойтись. Принимали как должное, сообразно обстановке — чаще с веселой шуткой-прибауткой, со смехом: дескать, тише едем — дальше будем.
На одной из полуторок, заполненной возвращающимися из госпиталей, с пунктов формирования бойцами, командирами, добрался Николай Калуцкий к месту нового назначения — в 18-ю артиллерийскую дивизию Резерва Верховного Главнокомандования. Остался позади освобожденный от вражеской многомесячной блокады Ленинград, где Калуцкий обучался на краткосрочных курсах усовершенствования офицеров-артиллеристов. И вот теперь впереди — река Нарва.
Командир бригады полковник Скоробогатов оказался человеком приветливым и, что очень важно, влюбленным в свое артиллерийское дело.
— В нашей дивизии шесть бригад, триста пятьдесят стволов орудий и минометов разного калибра! — не скрывая гордости, пояснил он, выслушав доклад Калуцкого о прибытии. — Как, старший лейтенант, впечатляет?
— Очень серьезно, товарищ полковник.
— Серьезно, говорите? — Комбрига как будто не удовлетворил ответ, и он загорячился: — Пора нам масштабнее смотреть, старший лейтенант. Теперь крупные артиллерийские соединения Резерва Верховного Главнокомандования на всех фронтах наносят сокрушительные удары по врагу, расчищают путь нашим войскам для широкого наступления. Вот что мы с вами значим сейчас! Вам, как командиру батареи, хоть у вас только четыре орудия в подчинении, надо хорошо усвоить сегодняшнее положение вещей. Ведя бой батареей, не забывать, что из обороняющихся мы умом своим и силой обратились в наступающих и можем — даже обязаны! — диктовать противнику условия. Перспективу видеть — тоже, скажу вам, очень важное дело. Вот вы — командир батареи, а должны смотреть на развивающиеся события не ниже чем, скажем, я, комбриг. Да, да, не ниже! А еще бы лучше — и выше, дальше. А уж мне и подавно… Не согласны?
— Согласен, товарищ полковник. — Калуцкий не мог сдержать улыбки, видя, с какой заинтересованностью говорит комбриг. Желая показать, что воспринимает эти положения правильно, произнес: — Вполне с вами согласен.
— Ну, в таком случае давайте на тот берег Нарвы. Ваша батарея там, на плацдарме. Представитесь командиру полка подполковнику Шейнину.
— Значит, опять плацдарм? — вырвалось у Калуцкого.
— Что значит «опять»? Это что, хорошо или плохо?
— Война, товарищ командир бригады. Где надо, там и будем воевать.
— Знаю: вы были на ораниенбаумском плацдарме. Там, конечно, нелегко пришлось. Теперь вот на нарвском будете действовать, старший лейтенант, опыт у вас есть. — Комбриг поднялся, устало вздохнул: — Да, война… Сколько еще будет на нашем пути к Берлину этих плацдармов? Но ничего, одолеем, да теперь и легче. Не пятимся, как раньше, а вперед идем!
— Разрешите отправляться?
— Желаю успеха!
Отдав честь, Калуцкий направился было к выходу из землянки, но полковник остановил его. Сказал с удивлением, словно только что увидел:
— Постойте, постойте! Это что на вас за форма? Вы что же, моряк?
— Никак нет, артиллерист я, но из бригады морской пехоты.
— Не надо здесь выделяться среди других, — мягко сказал комбриг. — На флоте — свое, у нас — свое. Экипируйтесь, пожалуйста.
— Есть, — без всякого воодушевления, потерянно ответил Калуцкий.
— Ничего, ничего, — напутственно улыбнулся полковник. — Флотская форма хороша на море. А здесь пехотная удобнее. Привыкайте.
Серая шинель вместо черной, кирзачи вместо «корочек», серая шапка вместо фуражки с крабом, галифе вместо отутюженных клешей… Эх, прощайте, трехмачтовые парусники, раскачивающиеся у знойных причалов далекого Дербента, все дальше уходите вы от юношеской мечты! Или юность уходит от вас? Суждено ли когда-нибудь встретиться вновь?
