На западный берег Нарвы Калуцкий перебрался к вечеру. Только разыскал КНП своей батареи, как почти сразу же нагрянули немцы. Он едва успел выхватить из кобуры пистолет, залечь за деревом. Набегавший немец рухнул от первого же его выстрела. Выскочившие из землянки бойцы (а с ними вместе и он, их новый командир, которого они еще и не знали) отбивались гранатами и автоматным огнем. Налет на КНП, как выяснилось, совершала вражеская диверсионная группа. Она была немногочисленна, и скоро с ней покончили. Только после боя Калуцкий представился своим подчиненным. На огневых позициях батареи еще и не побывал.
— Неласково встретили вас, товарищ командир батареи, — как бы извиняясь, посетовал лейтенант Комашко, старший на КНП. — Такие диверсионные группы частенько нам щекочут нервы. Никак фрицы не могут смириться, что уцепились мы за этот берег Нарвы. Да… А вы хорошо стреляете.
— Как тут связь с батареей? — спросил Калуцкий, словно бы и не расслышав последние слова.
— Надежная. Но мы от таких комариных укусов сами отбиваемся. Нас тут на КНП девятеро вместе со мной. А если что — сразу сигнал на батарею.
Вскоре на КНП появился командир 1229-го гаубичного артполка подполковник Шейнин.
— Вот что скажу вам, товарищ старший лейтенант, — заговорил он после знакомства. — Наш нарвский плацдарм не такой, конечно, по масштабам и значению, как ораниенбаумский. Но здесь тоже не прохладно. Ни в коей мере не хочу вас настораживать, однако в известность ставлю: только за последнюю неделю здесь, на вашем месте, погибли два командира батареи. Один за другим. Два ваших, Николай Васильевич, предшественника. Оба славные, смелые люди, а вот поди ж ты… Прямо напасть какая-то…
— Выходит, я третий… — произнес Калуцкий.
— Значит, воевали, говорите, на семидесятишестимиллиметровых орудиях? — словно бы не замечая его реплики, сказал Шейнин. — Это хорошо. Ну, а с нашими гаубицами на какой ноге?
— На курсах повышения пришлось управлять огнем батареи.
— Это тоже хорошо. Но, сами понимаете, полигон полигоном, а здесь…
— Понимаю, товарищ подполковник. Не впервой.
— Женаты?
— Холост, — улыбнулся Николай. — Не успел: служба, война…
— Вы молоды, еще успеете. А дома?
Выслушав горькое сообщение Калуцкого о гибели отца и старшего брата на фронте, Шейнин заговорил раздумчиво:
— Да, война сместила многие привычные понятия. Даже представление о жизни и смерти. Никаким законам оно не поддается теперь, никакой логике. Что ж, мы вынуждены воевать, чтобы поставить все на свои места, а может, и больше сделать. Ради этого, думаю, стоит переносить лишения и страдания. Даже погибнуть за Родину, если потребуется. Но лучше бы, конечно, уцелеть…
Командиру полка можно было бы и не распространяться с такими выкладками перед человеком, известным ему лишь по анкетным данным да по короткому знакомству. Но, видимо, он почувствовал, что новый командир батареи слушает не только из вежливости. Калуцкий с интересом внимал его словам, догадывался, что командиру полка, как и любому смертному, хочется высказать доверительно хотя бы самую малость из накопившихся мыслей. Такое не раз бывало и с ним самим. Но с той поры, как не стало фронтового друга Жени Гагарина, не перед кем было облегчить душу, не с кем поделиться сокровенными думами. Полагал: не поймут. Потому что понять может лишь человек, родственный по духу и воззрению. Все больше убеждался он, что именно такими с Женей они и были, и если бы Женя остался жив, такая духовная близость между ними непременно крепла бы день ото дня.
Калуцкому сразу понравился подполковник, интеллигентный и храбрый, как о нем говорили.
Командир полка не пошел дальше. Помолчал, потом спросил вдруг:
— С танками приходилось встречаться?
— Бывало, товарищ подполковник. Не раз бывало. — Калуцкому жаль было прерванного разговора. Но в этом виноваты были немцы, начавшие очередную артподготовку. Подосадовал: — Не к месту вот, мешают…
Неподалеку, за перелеском, сияла, переливалась под мартовским солнцем река Нарва. Снаряды рвались все ближе.
Лейтенант Комашко распоряжался на КНП.
— Разрешите занять свое место, товарищ командир полка?
— Сейчас вот обработают вас, потом танки полезут. — Шейнин словно бы и не торопился, приближающиеся взрывы, казалось, его никак не беспокоили. Лишь изредка он бросал взгляд на нового командира батареи, и в этом взгляде Калуцкий уловил немой вопрос: ну как, по душе музыка?
«Что ж, все правильно, товарищ подполковник: человек я для вас новый — присматривайтесь, проверяйте. А под музыку такую мы вдоволь наплясались за два года, приелась мне она, как заезженная пластинка. Да и вам тоже, по всему видать… И все-таки опасно становится, надо бы уйти, как бы не накрыло».
— А как у вас с корректировкой огня? — снова заговорил Шейнин.
— В норме, товарищ комполка.
— С артразведкой? Связью?
— Экзамены все до единого сданы на передовой. Ну, и на краткосрочных курсах повышения.
Шейнин одобрительно кивнул, пожал руку, прощаясь.
