Нет у Ивана Кичкарюка ни наград, ни регалий. Один только значок с силуэтом линкора «Новороссийск» под Военно-морским флагом с траурной лентой. Раз в году — в последнее воскресенье октября — прикалывает он его к пиджаку и приходит на Приморский бульвар, туда, где собираются уцелевшие товарищи по экипажу линкора. Здесь-то я и познакомился с Иваном Ивановичем. Потом вместе шли на «морском трамвайчике», выхлопотанном Ямпольским, к достопамятной якорной бочке, бросали цветы в непроглядную воду бухты. Там, в многометровом слое ила, огромная железная заноза — срезанная водолазами фок-мачта «Новороссийска». Ее не удалось вытащить из грунта, она ушла слишком глубоко. В ее задраенных рубках, словно в стальных склепах, лежат кости моряков, не покинувших боевые посты. Мы проходили над безымянной, никому не известной подводной братской могилой, последним, что осталось от поднятого, разрезанного на лом, бесследно исчезнувшего в мартенах «Запорожстали» корабля.
Цветы качались, кружились в быстрых воронках кильватерной струи.
Иван Иванович, глотая слезы, бросал в воду георгин за георгином. И контр-адмирал Карл Иванович Жилин бросал, и старшина 1-й статьи в отставке Леонид Иосифович Бакши, и бывший замполит Григорий Моисеевич Шестак, и вдовы офицеров из БЧ-5, и многие еще бывшие офицеры, мичманы, старшины и матросы «Новороссийска».
Теплоходик «Омега», не сбавляя хода и не приспуская, как положено в таких случаях, флага, поспешно, будто чураясь горя этих людей, понесся на Северную сторону, где маячила пирамидальная часовня Братского кладбища. Потом мы долго, растянувшись на добрую версту, поднимались в гору, шли мимо старинных саркофагов героев Севастопольской обороны 1854—1855 годов, пока не взобрались почти к самой часовне, а оттуда по заросшей неприметной тропе взошли, наконец, к подножию мемориала «новороссийцам» — к стопам Скорбящего матроса. Сгрудились, постояли с фуражками и шляпками в руках, сказали короткие речи, а потом отошли в сторону, к часовне, и там, на забытых реставраторами лесах, разложили прихваченную из дома снедь. Помянули.
Мне бы тогда заприметить Ивана Ивановича, расспросить… Но держался он в тени, а рассказчиков — бойких, ярких, памятливых — было вокруг столько, что я порой терялся: кого слушать…
На другой день, коротая время перед поездом, я заглянул в Аполлоновку к знакомому фуражечнику и вдруг увидел на шлюпочном причале Кичкарюка. Вот тут-то мы с ним и поговорили. А потом перебрались в его домишко, благо он в двух шагах от старинного Лазаревского акведука, по которому бежала когда-то в госпиталь питьевая вода.
Во дворике Кичкарюков стояла детская коляска с семимесячным внуком.
— Вот еще один моряк, — счастливо улыбнулся дед, взяв мальца на руки. — Дочь вышла замуж за капитан-лейтенанта. Оба служат на Тихоокеанском флоте. Дочь — в матросском звании — на военной почте. Ну, а мальчонку врачи не посоветовали на острове держать. Климат не тот… Вот пока с нами живет. Бабка за нами смотрит — что за внуком, что за дедом. Обоих пестует. Нам без нее — пропасть…
Пока Мария Петровна наскоро собирала на стол, пока грелся чайник, рассматривали — вот уж не скучное занятие! — семейные фотографии. Бравый боцмаат[10] с броненосца «Орел» — отец Марии Петровны. Пережил Цусимское сражение, японский плен, гражданскую войну. Умер в сороковом… Вот линкор «Новороссийск», озорной матрос, забравшийся в тринадцатидюймовый ствол главного калибра и выглядывающий оттуда, чтобы показать, какие жерла у орудий линкора. Вот дочь Тамара в розовом свадебном платье, рядом стройный офицер в парадной морской форме…
В 1981 году Ивану Ивановичу Кичкарюку выдали удостоверение инвалида Великой Отечественной войны. Можно было бы порадоваться за него, если бы не омрачала радость одна мысль: четверть века понадобилось для того, чтобы справедливость восторжествовала.
С инвалидским удостоверением Иван Иванович ходил не долго. В одесском трамвае вытащили у него бумажник со всеми документами. Паспорт, правда, прислали по почте… И на том спасибо.
Знал бы тот ворюга, чьими льготами он собрался пользоваться.
Выдали Кичкарюку дубликат.
Красная книжечка пришлась как нельзя кстати. С ее помощью дед Иван трижды летал к дочери — помочь молодым обжиться на новом месте. А место ого-го какое — добраться в гарнизон или выбраться с него можно лишь пограничным катером, да и тот через узенький бурный проливчик часа два выгребает. Жизнь там лихая — то штормы по месяцу, то землетрясения, то цунами… Тамара не жалуется, как-никак внучка моряка, дочь моряка, жена моряка да и сама — морячка.
У семьи Кичкарюков — свое счастье, ни на чье не похожее, выстраданное, выхоженное, трудное… И все-таки счастье.
Вот попробуй тут не скажи: «Судьба». Огненный столб взрыва, искалечивший, но пощадивший матроса, будто повелел ему: «Живи здесь, подле страшного места, тут найдешь себе и суженую, и кров, и дело, и все, чем счастлив человек. Живи и помни!»
Иван Кичкарюк живет и помнит.
