Одни считали его человеком невезучим, другие, напротив, — счастливчиком: из каких, мол, только переплетов не выходил. Как бы там ни было, но важно одно: в ту роковую октябрьскую ночь на палубе «Новороссийска» стоял не «паркетный флотоводец», не кабинетный теоретик, стоял адмирал, знавший почем фунт морского лиха.
Я даже и не пытался разыскивать Пархоменко, полагая, что раз болезни скосили в разные годы старпома Хуршудова, помощника Сербулова, то нет в живых и человека много старше их годами.
И вдруг выяснилось, что он жив, и живет в одном из московских островерхих «небоскребов». Сколько раз я проходил мимо этого здания, сколько раз заглядывал в книжный магазин, расположенный в цокольном этаже…
Я не очень надеялся на встречу. Захочет ли пожилой человек бередить больную память? Так просто отказаться от тягостной беседы под любым благовидным предлогом.
Вице-адмирал в отставке Пархоменко меня принял. Высокий, сухощавый старик в спортивном костюме открыл дверь. У него было лицо человека, разучившегося улыбаться: хмурый, тяжелый взгляд.
Есть у человеческой памяти свой защитный механизм: он вытесняет из нее все мрачное, тягостное, страшное… Видимо, эта защитная механика сработала и у Пархоменко, переведя события октябрьской ночи пятьдесят пятого в глубины подкорки. Вольно или невольно он, я думаю, не вспоминал о «Новороссийске» без нужды, без внешнего повода. А таких поводов с каждым годом находилось все меньше и меньше, поскольку заговор молчания вокруг погибшего линкора становился все глуше и глуше.
Когда я попросил его вспомнить о трагедии в севастопольской бухте, на лице его отразилась мучительная работа перенапряженной памяти. Поначалу он вспоминал очень общо. Потом стали проявляться детали, подробности, имена, погребенные под толщей времени в треть века.
Кое-что из рассказа Виктора Александровича приведено выше. Я спросил его: правда ли, что он не захотел дать задний ход, чтобы не повредить винты.
— Вздор! Снявши голову, по волосам не плачут. Какие там винты, если речь шла о том, быть линкору или не быть… Мы подтягивали его буксирами… Но, как доказали потом эксперты, даже если бы мы подтянули его к Госпитальной стенке, линкор все равно бы перевернулся.
— Почему вы были не на мостике, а на юте? Ведь место командира по боевой тревоге на мостике.
— Командир сам определяет, где ему важнее быть в тот или иной момент боя. Я был на юте, так как там я находился в гуще событий, все доклады принимал не по телефону, а лично. Это очень важно — видеть лицо докладывающего. Иногда оно скажет больше, чем сам доклад.
— Что вы думаете о причинах взрыва?
— Думаю, что все-таки это была донная мина. Когда линкор становился на бочку, Хуршудов поздновато погасил инерцию, отдал оба якоря. Якоря, как плуги, пропахали грунт и затралили мину. От толчка пустился в ход остановившийся часовой механизм.
— Но комиссия не исключала и возможность диверсии…
— Да, не исключала. Но все же более вероятной была признана донная мина. Мне приходилось слышать о боевых пловцах, якобы проникших в севастопольскую бухту и подцепивших к борту «Новороссийска» взрывное устройство… По данным нашей разведки, никаких судов нечерноморских держав в Черном море на 29 октября не было. Никаких следов присутствия боевых пловцов в бухте не обнаружено. Разумеется, если бы в гавань проникли незамеченные диверсанты, я бы нес гораздо большую ответственность за гибель линкора, Но повторяю еще раз: все это — не более, чем версия, принять ее всерьез мне очень трудно. Человек не верит в то, во что ему не хочется верить… Не подумайте, что я выбираю наиболее удобную для себя версию. Все решала комиссия, в которой работали видные специалисты флота и крупные деятели науки. Академики Юлий Александрович Шиманский, Михаил Алексеевич Лаврентьев… И последний аргумент. Сразу же после трагедии «Новороссийска» мы заново протралили всю Северную бухту. Было извлечено из ила еще несколько немецких ящичных мин, не подлежащих электромагнитному обнаружению. Контрольный взрыв показал, что сейсмические отметки аналогичны тем, что были зарегистрированы сейсмостанциями Ялты и Симферополя…
Председатель комиссии Малышев мне сказал: «Итог ясен. Линкор затонул». — Я его поправил: «Не затонул, а перевернулся». — «Какая разница?» — «Разница в скоротечности катастрофы». — Тогда Малышев спросил: «Зная конечный результат, как бы вы поступили?» — «Я не мог знать конечного результата». — «В первую очередь вы должны были снять команду с линкора». — «Тогда бы мы не вели сейчас с вами эту приятную беседу».
Вот такой был диалог.
Пархоменко достал с полки «Корабельный устав ВМС СССР» 1951 года (тот самый, требования которого действовали и в 1955 году), прочитал:
— Статья шестьдесят девять: «Во время аварии командир корабля обязан принять все меры к спасению корабля: только убедившись в невозможности его спасти, он приступает к спасению экипажа и ценного имущества».
Пархоменко снял еще один томик.
