У него мелькнула удачная мысль: а что, если написать тренеру записку?! Отличная идея! Те же самые три короткие фразы:
«Вячеслав Николаевич, я обманул вас. Я обманываю вас уже почти два месяца. У меня переэкзаменовка по арифметике».
Коля обрадовался: написать записку гораздо легче, чем притти к тренеру и громко, глядя ему прямо в глаза, сообщить об обмане. Но тут же мальчик рассердился на себя:
«Опять трусишь?»
Он встал, решительно натянул старенькие брюки из «чортовой кожи», футболку и спустился с трибуны.
«Только бы Ленский был один», — думал Коля, широко шагая через футбольное поле.
И он тотчас увидел Вячеслава Николаевича. Тот сидел в одиночестве в первом ряду противоположной трибуны и что-то записывал в толстую тетрадь с клеенчатой обложкой.
Сердце у Коли екнуло, но мальчик решительно направился к тренеру.
— Вячеслав Николаевич, я обманул вас, — одним духом выпалил он, остановившись возле тренера.
Тот оторвал глаза от тетради и, очевидно, не поняв быструю Колину скороговорку, вопросительно посмотрел на мальчика. Ленский был, как всегда, тщательно выбрит, белый полотняный костюм оттенял смуглоту его лица и шеи.
Коля быстро, как вытверженный на зубок урок, повторил три короткие фразы. Тренер молчал. Думая, что он чего-то не понял, Коля, сбивчиво и путанно, стал опять объяснять в чем дело.
— Ясно, — спокойно сказал тренер и снова замолчал, глядя куда-то мимо Коли.
Мальчик смущенно переминался с ноги на ногу.
«Хоть бы что-нибудь сказал, — исподлобья глядя на Вячеслава Николаевича, растерянно думал Коля. — Что я — нечестный, плохой пионер, не достоин…»
Тренер молчал. Потом он встал, сунул подмышку клеенчатую тетрадь и сказал:
— Эх, Болотин, подвел ты меня…
Лицо Вячеслава Николаевича сразу осунулось, казалось усталым, словно Коля больно обидел его.
«Опытный учитель давно бы заметил, что Болотин что-то скрывает, а я прозевал. Чуткости мало… — думал Ленский. — И сейчас надо бы, наверно, поговорить с ним по душам, объяснить, что врать нельзя, маленькая ложь влечет за собой большую. А я не могу. И слова приходят только казенные, скучные…»
Вячеслав Николаевич и не догадывался, что одна его фраза: «Эх, Болотин, подвел ты меня…» — больше подействовала на Колю, чем любая проповедь.
Потом так же коротко тренер запретил Коле посещать занятия до сдачи переэкзаменовки.
— И во встрече с фрунзенцами не будешь участвовать, если не пересдашь математику, — добавил он и уже хотел уйти, но остановился.
— Ты к экзамену-то готовишься?
— А как же, — облегченно вздохнул Коля. — Каждый день два часа…
— Надо прикрепить к тебе кого-нибудь из отличников. Пусть помогут, — медленно, словно раздумывая, проговорил Вячеслав Николаевич. — Постой! Может быть Валерия? Вы ведь, кажется, друзья, а он — отличник…
— Нет, — покачал головой Коля.
Тренер внимательно посмотрел на него и сказал:
— Ну, не Валерия, так Хохрякова. Еще и лучше!
Коля кивнул.
Вячеслав Николаевич повернулся к нему спиной и пошел к заливу, а Коля еще долго глядел ему вслед. Казалось, даже походка тренера изменилась: Вячеслав Николаевич ступал медленно и тяжело.
В середине августа Коля впервые пришел в школу. Залы, классы и коридоры были непривычно пустынными и вся школа — удивительно тихой. Эхо от Колиных шагов гулко разносилось по коридорам. На третьем и четвертом этажах панели стен сверкали заново отделанные синей масляной краской. В классах стояли новые парты с тугими крышками, блестевшими на солнце. Остро пахло свежим лаком.
В первом и втором этажах еще шел ремонт. Пареньки-ремесленники под руководством высокого строгого старика в ватнике вставляли стекла, шпаклевали и красили подоконники и рамы.
Коля вошел в свой класс, который показался ему маленьким, то ли потому, что Коля за лето привык к широкому простору стадиона, то ли потому, что сам вырос.
Он встал у доски и громко сказал:
— Пропорцией называется равенство двух отношений!
Эхо раскатисто повторило его слова.
Обойдя всю школу, Коля направился в учительскую, к Варваре Ксенофонтовне.
Классный руководитель совсем не изменилась за лето: такая же маленькая, худенькая, хлопотливая, только мешки под глазами, кажется, стали больше. И одета, как обычно, в черное платье с аккуратным белым отложным воротничком, седые волосы гладко зачесаны.
Варваре Ксенофонтовне уже пятьдесят восемь лет. Трое ее сыновей давно выросли: один — директор завода на Урале, другой — инженер, самый младший еще служит в армии. Они не раз предлагали матери оставить школу, отдохнуть, но Варвара Ксенофонтовна в ответ только негодующе махала своими маленькими руками.
Учительница сидела у окна и писала. Перед ней на столе лежала тонкая стопка тетрадей. Коля удивился:
«Даже летом тетради!»
Длинный, тонкий солнечный луч, в котором клубились и весело плясали пылинки, падал из окна на стеклянную чернильницу; грани ее переливались всеми цветами радуги и сверкали, как хрусталь.
— Ну, как? Все повторил? А на дополнительные занятия почему не приходил? — спросила Варвара Ксенофонтовна.
— Я и так подготовился, — ответил Коля.
— Валерий Громов тебе хорошо помогал?