– Послушай добрый совет, уезжай отсюда, милый… И Сереже передай, чтобы не вдавался Пестелю. Погубит он вас. Слышал я, что в Киев направлен генерал-полицмейстер Эртель, с секретной миссией… В чем сия миссия – пока сведений не имею. Но молю вас быть осторожными… Я, может быть, скоро сам в Киеве буду, перевода по службе жду… Тогда придумаем, что делать.
Ночь Матвей провел без сна, слова Трубецкого об Эртеле не давали покоя. Генерал-полицмейстер еще с войны был известнее лютым нравом, удачливостью в поисках крамолы. Сережа же не писал уже второй месяц, и вполне возможно, что…
Матвею мерещилось страшное. Брат… арест… крепость…
«Ехать, немедленно ехать…Может, я и в живых-то его не застану», – думал он тоскливо.
Несколько дней Матвей не находил себе места. Ходил к Пестелю, смотрел на его бледное невозмутимое лицо, выслушивал вкрадчивые речи о необходимости цареубийства. Почти верил, но иногда хотелось дать Пестелю плюху и вызвать к барьеру – неизвестно за что. «Я малодушен, – думал Матвей, – я трус». Судьба брата тревожила его больше судьбы Отечества.
Через неделю наконец-то пришло долгожданное письмо. Сергей писал, что очень был занят по службе. Скучает. Ждет в Василькове.
Матвей засобирался в дорогу.
– Полковник Риэго, подняв свой полк прошел от Кадиса до Мадрита и восстановил конституцию и кортесы… Да, потом он потерпел неудачу и погиб, но его пример показывает нам, что восстание в провинции может быть успешнее, нежели выступление в столице… – Сергей отодвинул в сторону чашку с недопитым кофием и потянулся за трубкой, – и ты напрасно думаешь, Матюша, что сей план исключительно Мишелем придуман: я и сам считаю, что невозможно вечно ждать удачных обстоятельств: надо начинать действия как можно скорее.
– Кроме тебя и Мишеля так, по-моему, никто не думает.
– Бестужев способен и мертвого уговорить. Уверен, что Пестель не устоит перед ним. А если Поль примет нашу сторону, остальное – только вопрос времени… Наши генералы и полковники приходят в революционный экстаз, слушая Мишеля. Главное – не дать им остыть…
– Никита! – громко позвал Матвей, не слушая брата.
Заспанный слуга возник на пороге.
– Чего изволите?
– Вели гнедую лошадь седлать. Да рот-то закрой, муха влетит.
– Слушаюсь-с.
Никита, особо не торопясь, вышел из комнаты.
– Он у тебя совсем обленился, – недовольно сказал Матвей, – придется его в Хомутец забрать. На ходу спит. Верно, пьян с утра. Ты не следишь за этим…
– Да я и сам иногда с утра себе позволяю рюмочку-другую пропустить, – рассмеялся Сергей, – не каждый день конечно, а когда ни тебя, ни Мишеля нет, да еще дождь зарядит – такая тоска!
– Знаешь, Серж, как хорошо сейчас в Хомутце… – задумчиво произнес Матвей, – утром встанешь, еще до завтрака – в седло, верст десять проскачешь – все мрачные мысли из головы вон… А после завтрака хлопоты разные, дела – время проходит незаметно, тут и обед, а потом вечер – письма пишешь, читаешь… Гости приезжают… Сам ездишь по гостям… Уходи в отставку, поедем в Хомутец…
Сергей улыбнулся, выдохнул в воздух затейливое дымное кольцо. И еще одно. Кольца переплелись между собой и медленно растаяли в солнечных лучах.
– Жениться, вырастить детей, состарится, умереть, упокоится на смиренном кладбище… И все?
– Все так живут, Сережа. И за счастье почитают.
– Ты же знаешь, Матюша, я – не такой, как все. Сей милый жизненный путь для меня невозможен. Я от такой жизни пропаду скорее, чем от революции: она более мне пристала, чем эта идиллия…
– Но почему? Может ты и похож на Наполеона, но ведь это только внешнее: в тебе маккевиализма, как в Пестеле нет, ты человек прямой, искренний, добрый – разве это качества революционера? Ни Робеспьер, ни Дантон, ни Марат не были добрыми людьми…
– По-твоему революцию должны делать злые, а добрые – смотреть на это с другого берега? Ты неправ, брат. Если бы Марат, Робеспьер и Дантон имели в характере больше сострадания к ближнему, Франция не была бы ввергнута в пучину террора…
Начинался их обычный, старый спор, и Матвей уже заранее знал, чем он кончится, да и совсем не о том ему хотелось говорить с братом. С недавнего времени слова «революция», «представительное правление», «конституция» вызывали в нем тоскливое омерзение и отчаянную скуку. Все эти разговоры, где собеседники по тридцать раз повторяют одно и тоже разными словами, казались ему детской игрой и было обидно, что все эти генералы, полковники, подпоручики не видят, не чувствуют, не понимают этого, и продолжают, как маленькие, спорить и составлять прожекты, приходя в восторг от собственных мечтаний…
– А что, – спросил Матвей, – Мишель часто у тебя бывает?
Брат замолчал на полуслове, покраснел.
– Не так часто… как раньше… По делу только…
– Скучаешь? – Сергей не ответил, Матвею стало неловко, но извиняться не хотелось. Он заговорил о петербургских знакомых, пересказывал сплетни и давно несвежие новости веселым, светским, непринужденным тоном, стараясь не замечать, как дрожат губы брата, как смотрит он в окно, выходящее на дорогу…
