Наступил май, в воздухе повеяло летом. Сергей сидел в саду, на скамейке, под березой – и глядел на небо.
Раздался стук копыт, и к крыльцу подъехал Мишель. Сергей не видел его несколько месяцев, и поразился произошедшей с другом перемене. Мишель казался постаревшим и усталым, лицо его было смертельно бледным.
– Письма… – сказал он, спрыгнув с коня. – Вот письма…
Даже не поздоровавшись, словно продолжая начатый вчера разговор, он вынул из-за пазухи и протянул Сергею два письма. Одно было от маменьки; мелким старческим почерком она писала, что папенька никак не соизволяет дать согласие на брак Мишеля с Катенькой. Папенька от гнева даже и письмо писать отказался, маменька взяла сию неприятную обязанность на себя. Она просит, нет, она умоляет дорогого Мишу отказаться от своего намерения. В противном же случае папенька лишит сына наследства, что было бы еще и не самым большим несчастием. Но папенька проклянет сына, что, конечно, станет причиной смерти ее, маменьки.
Второе письмо – не письмо даже, а надушенная ванилью записочка – была от Катеньки. Катенька уведомляла любезного друга, что, верно, беременна.
Сергей, прочитав письма, поднял на Мишеля глаза.
– Что скажешь на сие? – спросил Мишель, едва дыша.
– Пошли в дом.
…Сергей внимательно слушал рассказ о Катеньке. Жить Мишелю не хотелось, ибо без
– Выйду в отставку, увезу ее… папеньке с маменькой писать буду, как будто ничего и не было…
– Да коли родит она? Как скроешь-то?… Мишель покраснел.
– Я же ничего…, – он покраснел, – дурного не сделал. Я счастья хочу, простого счастья, тихого… Вот вокруг людей сколько счастливых… Посмотри… Давыдов вот живет с женой своею невенчанной, дети у них. И я могу…
Про Давыдова все знали, что от сожительства с юной Сашей Потаповой, дочерью мелкого чиновника, родилось уже пятеро детей. Маменька же Давыдова, Екатерина Николаевна, семидесяти четырех лет от роду, во внуках души не чает и Сашу любит.
– Так Давыдов ни от кого не прячется, открыто живет, от маменьки своей не скрываясь. Он богат, а ты чем жить будешь-то? Моего жалованья не хватит содержать вас. А имения и у меня нету… К тому же госпожа Потапова не ровня нашему Василию Львовичу, сей мезальянс осуждается досужими языками…
– И ты… осуждаешь Давыдова?
Сергей искренне засмеялся.
– Да кто я таков, чтобы осуждать его? Ты разве не знаешь меня? Каждый живет, как умеет… Давыдов – так, я – эдак, все мы грешны. Но Катенька твоя богата и знатна, ее папенька – сенатор…. И ее спросить надобно, согласна ли она… как госпожа Потапова… стать предметом досужих сплетен.
– Сие и сам я понимаю…, – перебил Мишель. – Что делать-то мне?
После обсуждения было положено: Мишель едет в Телепин, где все честно рассказывает Катеньке, родителям же ее он покамест не говорит ничего. Мишель пытается уговорить Катеньку навсегда уехать из родительского дома. Сергей же постарается повлиять на папеньку Мишеля – напишет к нему, к его родственникам, к Прасковье Васильевне.
Катенька, как и предполагал Сергей, отказалась и от побега с Мишелем, и от тайного венчания. «Что вы сделали со мною? – сказала она, утирая слезы. – Вы насмехались…». Мишель упал к ее ногам, молил, убеждал, говорил о любви своей – ничего не помогало. Катенька была непреклонна. «Вам вот жаль вашу маменьку… вы смерти ее не хотите. А мне, думаете, не жаль маменьки?», – ответила она. И Мишель понял, что Катенька права.
Через месяц пришли и ответы от родственников: папенька тверд и согласия на брак не даст.
Софья Львовна тем временем уже успела обратить внимание на округлившийся стан дочери, ее цветущий вид (несмотря на дурноту по утрам), изменившиеся вкусы и слишком сладкий и долгий сон…
Однажды в воскресный день, вернувшись от обедни и выкушав у себя в комнате чаю с наливкой, Софья Львовна решилась задать дочери прямой вопрос. Катенька, разрыдавшись, призналась во всем, умоляя маменьку пощадить ее и Мишеля. Софья Львовна сделала вид, что собирается упасть в обморок, но передумала: залепила дочери пощечину, порыдала в надушенный платочек и подумала, что теперь ни о каком приданом и речи быть не может – теперь Мишель обязан жениться и без приданого…
– Он без приданого женится? – спросила Софья Львовна, утирая глаза платочком.
– Маменька! Он на все готов! Он меня тайно увезти хотел, да я не согласилась! Он хоть завтра женится – только батюшка его против: все твердит, что про… про… проклянет! Ах, маменька! – Катенька бросилась на шею Софье Львовне – я так счастлива, что вы все знаете! Я не могла больше от вас таиться! Вы – мой лучший друг, маменька!
