Не ощутила ли она в этот момент возможные приговор и освобождение ошейника, радость даваемой в ощущениях, незамутнённой, давно предчувствуемой правды, истины, приняв которую, будет казаться бессмысленным и даже абсурдным отрицать или оспаривать, истины, в свете которой у неё, теперь рабыни, к её же радости, не осталось никакого выбора, кроме как жить?
Мы наблюдали, как она в течение нескольких инов занималась исполнением своей простой задачи, переполненной символикой признанной социальной пропасти, разверзшейся между рабыней и рабовладельцем.
— Подними голову, — потребовал Таджима, а когда рабыня подчинялась, констатировал: — У тебя хорошо получается облизывать и целовать ноги своего хозяина. Очевидно, что Ты — рабыня, и твоё призвание стоять на коленях перед мужчиной.
— Да, Господин, — не стала отрицать она.
Среди гореан бытует мнение, что все женщины — рабыни, просто некоторые уже носят ошейник, а на остальных его пока не надели. Меня часто удивляли те ненависть и презрение, с какими свободные женщины, как правило, относятся к рабыням. Не видят ли они в рабыне свою соперницу? Не негодуют ли они из-за того, что мужчины отдают предпочтение не им, а рабыне? Не завидуют ли они рабыне? Не боятся ли они рабыни в себе? С какой стати они возражают против открытости и свободы рабыни, против высвобождения её женственности, против потакания её желанию самоотверженно любить и служить, против её счастья, её страсти, её сексуальных радостей, её категорического нахождения в собственности мужчины, которому она должна служить и ублажать, который будет получать от неё всё, без ограничений и оговорок, чего бы ему ни захотелось, независимо от её желания? В любом случае отношения между свободной женщиной и рабыней далеки от равенства. Свободная женщина свободна, а рабыня — это рабыня. И как бы свободная женщина ни ненавидела и ни презирала рабыню, с какой бы жестокостью, резкостью и презрением с нею не обращалась, рабыня не может отплатить ей той же монетой, ни в малейшей степени. Подобная дерзость могла бы стоить ей жизни. Рабыни, в своей уязвимости и слабости, своей открытости и беззащитности, объекты продажи, цепи и плети, живут в благоговейном ужасе перед свободными женщинами.
— Помнится на ужине, — сказал Таджима, из руки которого свисали теперь петли верёвки, — Ты заявляла, что рабынь нужно пороть.
— В тот момент я ещё не была заклеймена, тогда на мне ещё не было ошейника, Господин, — прошептала она.
— А теперь, значит, Ты изменила своё мнение? — спросил мужчина.
— Я хочу надеяться, что Господин не будет меня бить, — сказала она.
— Но Ты теперь стала подходящим объектом для плети, не так ли? — уточнил Таджима.
— Да, Господин, — согласилась рабыня. — Теперь и я стала объектом для плети.
Тогда мужчина поднял петли верёвки так, чтобы они свисали прямо перед её лицом.
— Я прошу наказать меня, — проговорила она, — если окажусь не в состоянии полностью удовлетворить моего господина.
— Хорошо, что Ты понимаешь, что это будет сделано с тобой, — похвалил Таджима.
— Да, Господин, — прошептала девушка.
— Теперь Ты можешь удалиться в угол, — сообщил ей Таджима, указав на тёмный угол хижины, в который едва доставал тусклый свет масляной лампы, — встать там на колени, обхватить лодыжки руками и ждать, пока тебя снова не позовут.
— Да, Господин, — отозвалась она.
— И не поднимай головы, — приказал ей мужчина.
— Да, Господин.
Я видел, что Таджима, несмотря на своё земное происхождение, знал, как следует обращаться с рабыней. Похоже, её ждала суровая дисциплина. Возможно, он изучил это в тарновом или корабельном лагере, где, конечно, было собрано достаточное количество рабынь для работы и удовольствия мужчин.
— Господин, — позвала девушка.
— Что? — откликнулся Таджима.
— Я — Сумомо? — робко поинтересовалась рабыня.
— Нет, — отрезал он. — Если только у меня не возникнет желания назвать тебя так. Но даже если мне этого захочется, это всё равно будет рабской кличкой, наложенной мною на тебя.
— Да, Господин, — вздохнула девушка и отползла в угол.
— Как Ты собираешься её назвать? — полюбопытствовал я.
— Что Вы скажете о Сумомо? — спросил мой друг.
— Думаю, что это едва ли самый разумный выбор, — ответил я.
— Мне тоже так кажется, — поддержал меня он. — Что бы Вы предложили?
— Не знаю, — пожал я плечами, — но она — красивая рабыня.
— Её волосы в колтунах, — заметил мой друг, — а её тело в грязи.
— Это вполне поправимо, — сказал я, — достаточно найти расчёску и принять ванну.
— Несомненно, — согласился он.
— Есть много красивых имен, — сказал я.
— А она заслужила красивое имя? — осведомился Таджима.
— Вероятно, ещё нет, — предположил я.
— Эй, рабыня! — крикнул он в темноту.
— Господин? — отозвалась та.
— Надеюсь, Ты стоишь на коленях и держишь лодыжки руками, а твоя голова низко опущена? — уточнил мужчина.
— Да, Господин, — заверила его девушка.
— Ты — Незуми, — сообщил ей он, а когда из темноты донеслись горькие рыдания, спросил: — Как тебя называют?
— Незуми, Господин, — ответила рабыня.
— Мне на знакомо это имя, — сказал я.
