На публике рабыни в основном появляются одетыми. Само собой исключения из этого правила случаются, и не так чтобы редко. Чаще всего это используется в качестве наказания или чтобы помочь ей поскорее понять её природу. Зачастую, когда девушка ещё плохо изучила свой ошейник, её отправляют на улицу раздетой. Это прекрасно внушает ей, что она более не свободная женщина. Не удивительно, что она очень скоро будет умолять о тунике, или позволить ей прикрыть наготу хотя бы тряпкой. Точно так же рабыне, которая имела неосторожность вызвать неудовольствие, в качестве наказания могут отказать в одежде. Очевидно, рабыне, появившейся на улице в чём мать родила, не стоит рассчитывать на высокий статус среди других рабынь, одетых в обычную для кейджер одежду, даже несмотря на природу этой одежды. Мимоходом, в качестве эстетического примечания, можно было бы отметить тот факт, что женщины в большинстве позволенных рабыням предметов одежды выглядят чрезвычайно привлекательно. В действительности, эти предметы одежды и разработаны именно с этим эффектом в памяти, поразительным усилением красоты рабыни. Многие женщины даже не представить себе не могут, насколько красивы они на самом деле, пока не окажутся одетыми в рабские одежды. Существует ли на свете одежда, которая могла бы быть более возбуждающей, более привлекательной, провокационной и женственной? Может ли женщина быть более женщиной, чем в таком предмете одежды, за исключением разве что тех ситуаций, когда она, скажем, нагой прикована к рабскому кольцу господина или чего-то подобного? Также, боюсь, такое одеяние и ошейник, усиливающие красоту женщины каждый по отдельности, и все вместе, имеют тенденцию разжигать тщеславие рабыни. Какая женщина, хоть рабыня, хоть свободная, возразила бы против того, чтобы быть красивой? Положа руку на сердце, разве найдётся свободная женщина, которая не представляла бы, как она могла бы появиться на публике, будучи одета столь же красиво и возбуждающе? Нагота, кстати, не столь уж редкое явление среди гореанских мужчин, особенно занятых тяжёлым физическим трудом. На такие ситуации немногие обращают внимание.
— Мне нужно будет замаскироваться? — спросила Сумомо.
— Скорее, — поправил её Таджима, — одеться более соответственно.
— Я не понимаю, — озадаченно посмотрела на него девушка.
— Уже совсем стемнело, — сообщил Харуки, бросая взгляд на дверной проём.
— Может, ты предпочла бы оставаться в своём белом платье? — поинтересовался я.
— Нет, — быстро ответила она. — Оно слишком лёгкое и тонкое. Оно, конечно, скрывает меня, но крайне плохо. Боюсь, оно скорее намекает на мои формы. Это оскорбительно и позорно.
Девушка повернулась к Таджиме и осведомилась:
— И где же мои одежды?
Таджима наклонялась и, вытащив из мешка, принесённого им в хижину, маленький комок ткани, швырнул его рабыне, поймавшей и затем удивлённо уставившейся на него.
— Что это? — наконец, немного придя в себя, смогла выговорить она.
— Туника полевой рабыни, — объяснил Таджима.
— Я не могу носить это, — заявила она.
— Давайте перережем ей горло и пойдём, — предложил Харуки.
Сумомо моментально отпрыгнула в угол сарая, куда почти не доставал свет крошечной лампы.
— Мы должны прийти в следующую деревню до рассвета, — напомнил Харуки.
Спустя несколько мгновений рабыня появилась из мрака, держа в руках белое платье. Теперь на ней была надета короткая тряпка без рукавов, в каких обычно работают полевые рабыни.
— Ого, — выдохнул Харуки.
— Замечательно, — сказал Таджима.
— Помни о правильной позе, — предостерёг её я.
— Животные! — процедила она.
Харуки больше не предлагал прикончить пленницу. Таджима, очевидно, был рад, и я подозревал, что такая реакция не вызывала у Сумомо недовольства. «Да, — подумал я про себя, — цена, конечно, была бы более чем хороша».
— Положи платье там, — велел ей Таджима, указывая на локоны волос, горкой лежавшие на полу.
Девушка подчинилась, а затем снова отступила подальше в темноту.
— Я вынесу это и сожгу, — сказал Харуки.
— Благодарю вас, садовник-сан, — поблагодарил мужчину Таджима.
Мне подумалось, что такое бесполезное уничтожение её волос было попросту расточительством. Ведь женские волосы, благодаря их прочности и устойчивости к непогоде, являются превосходным сырьём для тросов катапульт, намного лучшим, чем пенька или другие растительные волокна. Произведённые из них троса особенно ценят мужчины, имеющие отношение к метательным машинам на континенте. С другой стороны, было ясно, что крайне важно избавиться от улик, способных связать нас или деревню с дочерью сёгуна.
— Шаг вперёд, рабыня, — скомандовал Таджима.
— Я не рабыня, — отозвалась Сумомо, но ослушаться не посмела.
— Встань здесь, — указал он, — передо мной, в свете лампы. Я хочу осмотреть свою собственность более детально.
— Я не ваша собственность, — снова попыталась перечить девушка. — Я — свободная женщина.
— Ты неплохо выглядящая рабыня, — усмехнулся он.
— Тарск! — прошипела Сумомо.
— Я доволен, владеть тобой, — сообщил ей тарнсмэн.
— Тарск, тарск! — не унималась она.
— Ты бы поосторожнее, — предостерёг я девушку.
