— Ты и есть рабыня, — напомнил ей Таджима. — Так пусть об этом знает весь мир.
— Как это и надлежит, — добавил я.
— Пощадите, — простонала девушка. — Нет!
Но было поздно, раздался металлический щелчок, и кольцо сомкнулось, окружив её горло.
Рабыня заплакала, и её слёзы закапали на пол хижины.
Та, что ещё недавно была склочной, упрямой, надменной, высокомерной Сумомо, теперь стояла на четвереньках с ошейником на шее.
— На континенте рабыни — это рабыни, и они должны быть ясно идентифицированы таковыми, — сказал я, про себя подумав о том, насколько красива женщина, когда она в ошейнике, и насколько значим ошейник, запертый на её шее!
— Вам придётся крепко её держать, — предупредил Харуки.
— О чём Вы? — удивился Таджима.
— Чтобы оно не получилось смазанным или нечётким, — пояснил Харуки.
— Я не понимаю, — пролепетала девушка.
— Я думал, что мы можем повременить с этим, — сказал Таджима, — до замка Темму или до лагеря тарновой кавалерии.
— О чём вы говорите? — спросила стоявшая на четвереньках рабыня.
— Как только я узнал о вашем присутствии здесь, — сказал Харуки, — и прикинул возможный результат, то решил проинструктировать деревенского кузнеца держать железо наготове.
— Железо? — переспросила девушка.
— Вы — весьма предусмотрительный мужчина, — признал Таджима.
— Я принесу жаровню, — сказал Харуки. — А вы пока уделите внимание к вопросу конфиденциальности. Чем меньше знают в деревне, тем лучше. Свяжите её покрепче и заткните ей рот.
— Что Вы собираетесь делать? — снова спросила Сумомо.
— Заклеймить тебя, конечно, — наконец снизошёл до ответа Таджима.
— Заклеймить? — не поверила своим ушам она.
— Да, — подтвердил мой друг.
— Нет! — воскликнула рабыня.
Моя рука в зародыше задушила рвущийся из рабыни крик. Её глаза, сверкавшие над моей рукой, казалось, вылезут из орбит.
Тем временем Таджима занялся связыванием её конечностей.
А немного погодя в хижине снова появился Харуки, державший в обёрнутой несколькими слоями ткани руке большое кольцо, с которого свисала жаровня, из которой торчали две рукояти.
Бедро девушки промыли и промокнули сухой тканью, после чего сразу приступили к основному вопросу.
Спустя примерно ен я убрал руку от её рта.
Выжженное клеймо мне было не знакомо, но я не сомневался, что оно, явно представлявшее собой один из символов паньского алфавита, однозначно идентифицировало её, как рабыню.
— Я заклеймена! — прорыдала она. — Заклеймена!
— Верно, — кивнул я, — заклеймена как та, кто Ты есть, как рабыня.
— Нет, — простонала девушка. — Нет!
— Радуйся, — посоветовал я. — Возможно, теперь твой отец уже не расценит тебя достойной стать пищей для его угрей.
— Более вероятно, — не согласился со мной Харуки, — что он просто бросит её к ним голой, как клеймёное маленькое животное.
— Они сделали это со мной, — всхлипнула она. — Я ношу клеймо рабыни.
— Причём красивое клеймо, — сообщил ей я. — Как туника, ошейник и другие аксессуары, оно разработано не только для того чтобы идентифицировать тебя как рабыню, но и увеличить твою красоту.
— Оно привлекательно? — поинтересовалась рабыня.
— Конечно, — ответил её я, — оно даже может стать предметом зависти для многих свободных женщин.
— Но его значение! — простонала девушка.
— Всё правильно, — подтвердил я. — Его значение ясно и бесспорно.
Верёвки, применённые, чтобы помочь заблокировать её движения в тот момент, когда её кожи коснётся раскалённое железо, были с неё сняты, а она сама снова была поставлена на четвереньки перед своим хозяином, Таджимой из тарновой кавалерии.
— Давайте изобьём её, — предложил Харуки, встряхивая моток верёвки, снова свисавшей с его руки.
— Пожалуйста, не бейте меня, Господин, — взмолилась рабыня.
— Но Ты сознаёшь, что являешься объектом для плети? — спросил Таджима.
— Да, Господин, — поспешила заверить его она.
Тогда Таджима забрал у садовника верёвку и, обращаясь к рабыне, сказал:
— Сейчас я брошу эту верёвку к стене хижины. Ты на четвереньках поползёшь туда, поднимешь её зубами, после чего вернёшься ко мне. Здесь Ты поднимешь голову и протянешь их мне, а когда я из приму, встанешь на колени и будешь ждать моего решения.
Сумомо подняла на него глаза, в которых светилось любопытство и испуг.
Её хозяин швырнул моток к стене хижины, и мы стали свидетелями того, как она в тусклом свете маленькой лампы подползла к верёвке, подняла её зубами, а затем возвратилась на своё прежнее место перед Таджимой. Она робко подняла голову к своему владельцу. Петли верёвки свисали из её рта. Таджима аккуратно забрал у неё верёвку.
— Теперь на колени, — напомнил ей он, а когда девушка поднялась с четверенек, заглянул в её испуганные глаза.
Мне было знакомо то выражение, что застыло на лице женщины. Его часто можно наблюдать, когда женщина становится на колени перед своим господином.
— Целуй мои ноги, — приказал Таджима.
— Да, Господин, — прошептала она, сгибая спину и склоняя голову.
Не заметил ли я дрожи подчинения в этих простых словах?
Не стал ли для неё внезапно предельно реальным радикальный сексуальный диморфизм человеческих существ? Не осознала ли она это, наконец?
