Вскоре в хижину вернулся Харуки. Я заключил, что он избавился от волос и платья, бросив их в один из ночных костров. Что интересно, в руке он держал несколько петель верёвки с узлами.
— Сюда, — велел Таджима рабыне, указывая на пол хижины у своих ног, — встань здесь на четвереньки и не смей поднимать голову.
— Что Вы собираетесь сделать? — испуганно спросила девушка.
— Что я собираюсь сделать, кто…? — уточнил он.
— Что Вы собираетесь сделать…, Господин, — прошептала Сумомо.
Дорого же ей стоила её небрежность на парапете внешней стены, когда она бросала вниз записку. Но как такое могло случиться, почему она вдруг потеряла осторожность? Ведь для женщины её интеллекта это было сродни аномалии. Неужели она забыла об опасности и вовлечённых рисках? Нет, конечно, она чувствовала себя в безопасности, ни в чём не подозреваемой, а потому и не представляющей интереса для слежки. Это понято. Это имело место. В конце концов, разве это был её первый такой поход? Разве она уже не передавала сообщений союзникам внизу? Но как вышло, что в том конкретном случае она закрыла глаза на саму возможность обнаружения? Что той ночью произошло такого, чего не было в другие разы? Неужели она исключала возможность того, что за ней могли следить? Могла ли она не понимать, что Таджима, прежде к её развлечению и презрению постоянно крутившийся неподалёку от неё, запросто снова мог взяться за старое? Как вышло, что ей даже не пришло в голову, что он или кто-то другой мог быть рядом? Как о такой возможности можно было забыть? Почему об этом нужно было забыть? Чем можно было объяснить такую ошибку? Не она ли сама, собственными руками закрыла ту дверь, открыть которую, она была не в состоянии?
Я никогда не мог понять той страсти, с которой она презирала несчастного Таджиму, той натянутой жестокости, с которой она измывалась над ним. Она даже не подумала симулировать то уважение, которое культура пани предписывала женщине оказывать мужчине, уже не говоря о контрактной женщине, роль которой она исполняла, по отношению к свободному мужчине.
С какой стати она рассматривала его так, с такой издёвкой и ненавистью? Разве его интерес к ней не должен был, как минимум, польстить ей? А если ей это было неприятно, то не было ли достаточно просто игнорировать его или избегать встреч с ним?
Неужели любезность настолько дорогостоящая вещь?
— Оставайся, как есть, — приказал Таджима и покинул хижину.
Петли верёвки свисали с руки Харуки. Я-то их видел, а вот рабыня вряд ли.
Спустя некоторое очень недолгое время, в хижину вернулся Таджима, державший ладони сложенными чашечкой. В тусклом свете лампы я разглядел, что он принёс то, что мне показалось смесью грязи, пепла и сажи.
— Нет, — пискнула рабыня.
— Головы не поднимать, — бросил ей мужчина, после чего тщательно размазал грязь по её телу и одежде.
— Вот теперь, — констатировал я, — никому в голову не придёт, что она не полевая рабыня.
— Она — ниже полевой рабыни, — сказал Таджима. — Она — рабыня для удовольствий.
— Нет! — простонала девушка.
— Опусти голову, — прикрикнул на неё Таджима.
— Замаскированная под полевую рабыню, — добавил я.
— Точно, Тэрл Кэбот, тарнсмэн, — улыбнулся мой друг.
— Вы собираетесь использовать дочь сёгуна для удовольствия? — осведомился Харуки.
— Само собой, — кивнул Таджима.
— Я — девственница! — воскликнула рабыня.
— Недолго тебе ей оставаться, грязная маленькая рабыня, — заверил её Таджима.
— Скоро Ты научишься подмахивать, извиваться и просить, — сообщил я ей.
— А ну, не поднимай головы, — напомнил о своём приказе Таджима.
— Ты ничего не забыл? — поинтересовался я. — По-моему, одна маленькая деталь упущена.
— Точно, — хлопнул он себя по лбу и снова полез в мешок, принесённый им в хижину.
Ещё раз послышался негромкий металлический звук, намекавший на что-то вроде рабских наручников или кандалов.
Наконец, мы смогли разглядеть предмет, скрывавшийся в мешке.
— Что это? — напряглась Сумомо, явно напуганная.
— То, что приятно окружит твою шею, — намекнул ей Харуки.
— Что это? — повторила она.
— Похоже, дочь сёгуна глупа, — предположил Таджима.
— Я не глупая! — возмутилась девушка.
— Уверен, Ты знаешь, что у него в руках, — сказал я.
— Этого не может быть! — воскликнула она.
— Может, — хмыкнул ей Харуки. — Это — ошейник, рабский ошейник, аксессуар для шеи рабыни.
— Нет! — мотнула головой девушка.
— Да, — сказал Таджима.
— Ошейник, запирающийся на замок, — отметил я.
— Точно, — подтвердил мой друг.
— Не надевайте это на меня! — крикнула Сумомо.
— Держи голову вниз, — в очередной раз потребовал Таджима.
— Не надевайте это на меня! — взмолилась она.
— Опусти голову, — процедил мужчина.
— Полагаю, на нём не гравировки, — предположил я.
— Пока нет, — уточнил Таджима.
— Но ведь не все же рабыни обязательно носят ошейник, — попыталась увильнуть Сумомо.
— На континенте, — решил прояснить я, — это предписано Торговым Законом.
— Не надо надевать на меня ошейник! — снова попросила она. — Если он будет на мне, то все будут рассматривать меня как рабыню, считать рабыней и обращаться со мной как с рабыней!
