Мы все четверо, Таджима, Пертинакс, Харуки и я, находились в толпе, надеясь не сильно в ней выделяться. Таджима и Харуки, будучи пани, вероятно, не должны были привлекать к себе особого внимания или вопросов. Мы с Пертинаксом прятали лица под капюшонами, но не так, чтобы кому-то показалось, что это делалось намеренно. Хотя, если можно так выразиться, ареал распространения варваров не простирался так далеко на юг, люди о них были наслышаны, а кое-кто даже видел. Это было вполне ожидаемо, учитывая трудности ранней весны, суровость первой осады и угрозу второй, подавляющее численное превосходство сил Лорда Ямада и грозное появление железного дракона в небесах над крепостью Темму. Ходили слухи, что порядка двух сотен наёмников перешли на сторону Ямады и теперь воевали под его флагами. Их использовались по-разному, поскольку дело можно найти даже для предателей, особенно в миссиях, которые Ямада не хотел поручить пани, чья верность своему даймё могла оказаться выше, чем лояльность сёгуну.
— Не надо, Господин! — умоляла рабыня, сопротивляясь изо всех сил и пытаясь вытащить своё запястье из захвата крестьянина. — Отпустите меня!
Девушка была симпатичной, но ошейника на ней не было. Большинство пани не надевают на своих рабынь ошейник. Тем не менее, многие из их девок отмечены клеймом. На мой взгляд, она была достаточно привлекательна для ошейника. На континенте ошейник — неизменный атрибут почти каждой рабыни. Это предписано Торговым Законом. Лично мне, кстати, рабыня не показалась худой. Я бы назвал её дразняще стройной, почти как Незуми, оставленная в лагере тарновой кавалерии. Я предположил, что она имела неосторожность чем-то досадить своему хозяину.
— Пожалуйста, нет, Господин! — рыдала девушка.
— А ну заткнись! — рявкнул на неё крестьянин.
Дело было на рыночной площади небольшого городка Ямады, ближайшего к его дворцу. Называлось это место Хризантема Сёгуна. Выступления фокусника, игрока или безумца, каковым его тут считали, постепенно, день за днём, приблизились к этому месту. Как уже было упомянуто, в толпе присутствовали два воина из дворцового гарнизона.
Толпа к этому моменту на рыночной площади собралась приличная. Похоже, известность фокусника или мошенника летела впереди него, росла и ширилась день ото дня по мере того, как он переходил от деревни к деревне, от города к городу.
— Это какая-то уловка, — повторил тот из воинов, который настаивал, что поймает фокусника за руку.
— Мы для того и пришли сюда, чтобы определить это, — проворчал его спутник, который, я предположил, был его начальником.
Рабыня, наконец, с воплем отчаяния, вырвала руку из захвата крестьянина и попыталась пробиться сквозь толпу. Она упала на четвереньки и поползла между ног стоявших мужчин, но она была в быстро схвачена, поднята, выпихнута из толпы и возвращена своему хозяину, точнее, брошена на землю к его ногам.
— Хворостину, — потребовал тот, и вскоре ему передали гибкую, очищенную от коры и листьев, упругую ветку.
Рабыня была немедленно выпорота.
А чего она ожидала, вызвав недовольство у своего господина.
Девушка тряслась от рыданий. По её телу, рукам и ногам змеились многочисленные отметины гнева её владельца. Даже та короткая тряпка, которую она носила, была местами смята, а местами разошлась.
— Поставьте её на ноги и привяжите к столбу, — велел мужчина.
Рыдающую рабыню схватили за волосы, вздёрнули на ноги и, прислонив спиной к столбу, несколькими витками верёвки, закрепили на месте.
— Привяжите к столбу её голову за волосы, — потребовал крестьянин.
Девушка снова вскрикнула от боли.
— Хорошо, — одобрил её хозяин.
Фокусник, пока мы будем называть его так, поскольку именно это определение чаще всего использовалось окружающими, невозмутимо наблюдал сцену с рабыней.
— Нет, нет, нет! — всхлипывала девушка, дёргаясь в верёвках, и пытаясь крутить головой, насколько это было возможно в её положении.
— Если она будет так дёргаться, — заметил один собравшихся, — то лишится головы, пари всё равно будет считаться завершённым, а победы фокусника не будет.
— Конечно, — согласился с ним другой.
— Так вот в чём уловка, — заявил скептически настроенный воин. — Она — сообщница этого жулика.
— Нет, — поспешил заверить его крестьянин. — Всё не так. Она принадлежала мне с того момента, как ей исполнилось одиннадцать лет от роду. Она — моя полевая рабыня. День проводит в поле, а ночь в конуре. Это вообще первый раз, когда она попала на рынок.
