— Под это описание могли подойти тысячи мужчин, — пожал плечами Таджима, — или вообще никто.
— Но не так много тех, кто одновременно подходил бы под описание, и был бы воином с двумя мечами, — заметил я.
— Верно, — согласился Таджима. — Но что если он не носит два меча или, по крайней мере, не носит их открыто?
Черты лица Нодати и в особенности его фигура, скорее, заставляли предложить крестьянское происхождение. Его лицо было нечитабельно, как камень. Я был не в силах понять природу ума, скрывавшегося за этим лицом. Пожалуй, единственное, в чём можно было быть уверенным, что ум этот был глубок, и я знал, что он мог быть крайне опасным. Я подозревал, что его в этом мире заботило очень немногое, одинокие места, медитации и сталь. Его клинок сеял смерть стремительно и эффективно, не делая ни единого лишнего движения. Я ни разу не замечал улыбки на его лице, не слышал, чтобы он смеялся. Его руки были длинными, а торс, коренастый и грубо сбитый, был коротким, толстым и широким, словно вырубленным топором из чурбака. Я никогда не видел его в нормальной одежде, он всегда ходил в одном и том же поношенном, рваном и неухоженном кимоно. Необычными для пани, даже для крестьян, были и его волосы, косматые, длинные, кое-как подрезанные. Очевидно, Нодати совершенно не беспокоил его внешний вид. Я подозревал, что его внутренний мир, был для него важнее того, каким он мог бы казаться другим. Внешне он выглядел простым, даже уродливым и убогим. Было трудно даже предположить, что может скрываться за таким непрезентабельным фасадом. Конечно, во внешнем облике Нодати не было ни единого намёка на рафинированность, манеры и авторитет типичного паньского воина. Пани склонны быть чувствительными к классовому делению общества, и я не думаю, что среди них нашлось бы много тех, кто принял бы Нодати всерьёз, по крайней мере, пока они не заглянули бы в его глаза. В общем, он был не таким, как другие мужчины. Про него говорили, что он был братом клинка.
— Мне очень жаль, что я не справился с поручением, благородные, — вздохнул Харуки.
— Не стоит корить себя, — попытался успокоить его я. — Исходя из того, что мы знаем, Нодати, скорее всего, вернулся в замок.
— А не было ли в городах и деревнях чего-либо странного, необычного, садовник-сан? — спросил Таджима.
— Ничего такого, что, как мне кажется, могло бы заинтересовать вас, благородный, — ответил он.
— Значит, что-то всё же было? — встрепенулся Таджима.
— Не думаю, что это может быть интересно для благородных, — пожал плечами Харуки.
— И что же? — полюбопытствовал я.
— Я слышал об одном нищем, — ответил садовник, — фигляре, игроке, безумце, который предлагает заключить с ним пари, ставя свою голову против миски риса.
— И таким странным способом он зарабатывает себе еду? — спросил Пертинакс.
— Говорят, одну миску в день, — сообщил Харуки.
— И что за пари он предлагает заключить? — поинтересовался я.
— Говорят, что слухи о нём достигли даже дворца, — сказал Харуки.
— Так на что он заключает пари? — снова спросил я.
— Я не могу быть уверенным, так как знаю это только с чужих слов, — предупредил садовник.
— Рассказывай, — потребовал я.
— Рисовое зёрнышко кладут на лоб рабыни, — поведал нам Харуки. — А потом тот безумец изо всех сил бьёт мечом по этому зерну и делит его пополам, даже не оставив следа на лбу рабыни.
— А что если он не разделит зерно или поранит рабыню? — осведомился Пертинакс.
— Тогда, — развёл руками Харуки, — его голова — штраф.
— И он всегда выигрывал? — уточнил я.
— Говорят, что да, — кивнул садовник.
— Что-то мне захотелось взглянуть на этого безумца, — сказал я.
— Пожалуйста, нет, Господин! — стенала рабыня.
— Используйте эту, — предложил крестьянин. — Совсем тощая.
— Ты не боишься потерять её? — спросил его кто-то из собравшихся.
— Нет, — отмахнулся крестьянин.
— Я этого ещё не видел, — признался воин в униформе армии Ямады.
— Здесь какая-то уловка, — заявил другой, в такой же форме, хотя и, насколько я понял, в меньшем звании. — И я это раскушу, и укажу всем на мошенничество.
— Вон он, — указал какой-то мужчина, — идёт.
