— Рис нынче дорог, — вздохнул крестьянин. — А монеты — большая редкость.
— Ты мне ничего не должен, — заверил его фокусник. — Оставь её себе.
— Да за то, что Вы сделали, — воскликнул Эйто, — убив Изо, бич дюжины деревень, целой деревни будет мало!
— Оставь её себе, — попытался настоять фокусник.
Сама рабыня не смела даже рта открыть.
Мужчина разжал пальцы, выпустив волосы девушки, и скомандовал ей:
— Выпрямись, держи спину прямо, ничтожное создание. Положи руки на затылок. Теперь прогнись назад!
«Да, — подумал, — однозначно, рабские формы. Как же красивы женщины!»
— Она не плата, благородный, — пояснил Эйто. — Она даже не подарок. Но я в вашем присутствии объявлю о её бесхозности.
— Не надо этого делать, — попросил фокусник.
— Тогда, — пожал плечами крестьянин, — мы заберем её в деревню, перережем ей горло и оставим в поле на корм джардов.
— Ладно, — вздохнул фокусник. — Объявляй её бесхозной.
— Ты бесхозная рабыня, — сообщил девушке Эйто, а потом хитро улыбнулся, поклонился и неспешной походкой направился прочь.
Этот Эйто, решил я, был человеком недюжинного ума. Неудивительно, что он, пусть и крестьянин, носил в своём кошельке шнурок с монетами.
— Опустись на колени, — велел я испуганно смотревшей на нас девушке.
Я просто не хотел, чтобы она под влиянием момента, по глупости или по причине паники, попыталась убежать, но не успел я договорить, как она уже стояла перед нами на коленях.
Положение на коленях — это не просто поза подчинения, это — ещё и та поза, в которой рабыня со всей отчётливостью осознаёт свою беспомощность.
Довольно интересно, как по-разному может быть пережита одна и та же поза, скажем, коленопреклонённая. Для свободной женщины это могло бы стать отвратительным оскорблением, унижением и даже осквернением и деградацией, но рабыня будет только приветствовать это, поскольку осознаёт подходящесть этого, испытывая теплоту, удовольствие и желание. Это — прекрасное выражение рабства, которого она жаждет и в котором она как рыба в воде. Это — прекрасное выражение её покорности своему господину, её полной перед ним капитуляции как женщины. Она больше не принадлежит себе, отныне она — его собственность. На коленях, подчинённая, она та, кто она есть, и кем хочет быть. Она хочет любить и служить, полностью и самоотверженно. У неё нет никакого желания быть равной своему господину. Она хочет быть рабыней своего господина. Даже свободные женщины понимают это, поскольку они тоже женщины.
— Ты — теперь бесхозная рабыня, — сообщил я ей.
— Да, Господин, — испуганно пролепетала она.
— И, так как Ты — бесправная рабыня, — продолжил я, — права на тебя может заявить любой свободный человек.
— Да, Господин, — прошептала девушка.
— И с того момента, как кто-то об этом объявит, Ты будешь принадлежать тому человеку полностью, — пояснил я.
— Я понимаю, Господин, — кивнула она.
— И сама Ты с этим ничего поделать не можешь, — предупредил я.
— Я знаю, Господин, — ответила рабыня.
Иногда бывает так, что женщина порабощена, но не востребована. В такой ситуации она должна ждать, c волнением и тревогой, решения своей судьбы, возможно, зная, что её осматривают и оценивают те, кто может заявить на неё свои права. Ей не возбраняется, конечно, поскольку она ничья, попросить того или иного конкретного мужчиной, потребовать её себе. Впрочем, даже находящейся в собственности рабыне, которую выставили на продажу, никто не запрещает произнести: «Купите меня, Господин». В действительности, фраза «Купите меня, Господин» зачастую требуется от девушек, выстроенных с демонстрационную линию для продажи, сидящих на рабских полках, в выставочных клетках и так далее.
— Никто не захочет меня, Господин, — всхлипнула девушка. — Я всего лишь рабыня для работы, и при этом плохо пригодная для какой-либо работы. Именно поэтому мой хозяин использовал меня для пари. Я самая маленькая и самая слабая в своей конуре.
— Есть много видов рабынь, — пожал я плечами. — Помимо полевых работ рабынь можно использовать в качестве тягловых животных, для гладиаторских боёв и состязаний по бегу и множеством других способов.
— А для удовольствий, Господин? — шёпотом спросила она, глядя снизу вверх.
— Само собой, — улыбнулся я.
— Я слишком худая, — вздохнула девушка.
— Вовсе нет, — заверил её я.
— И я ничего не знаю об удовольствии, — призналась она.
— Ты никогда не стонала, не извивалась? — полюбопытствовал я. — Мужчины не ласкали тебя как свою игрушку?
— Нет, Господин, — покачала она головой.
— У тебя вскоре может появиться такой опыт, — усмехнулся Пертинакс.
— Разумеется, нам придётся найти кого-то, кто разожжёт рабские огни в её животе, — заметил Таджима.
— Верно, — согласился Пертинакс. — Это могло бы быть интересно. У тебя есть кого-нибудь на примете?
— Любой из кавалерии, — ответил Таджима.
— Что насчёт Ичиро? — поинтересовался Пертинакс.
— Почему нет? — пожал плечами Таджима.
— Как тебя зовут? — спросил я рабыню, выглядевшую явно смущённой.
— Как Господин пожелает, — ответила девушка.
— А как тебя называли в деревне? — осведомился я.
— Айко, — сказала она.
— Красивое имя, — заметил я.
