Он даже не стал спорить, когда я заикнулась о своих соображениях. Выслушал молча, с каменным выражением лица, после чего встал и, взяв одной рукой "Предписания", а второй подхватив меня под локоть, отвел в спальню и закрыл дверь снаружи. Колотить в нее было бессмысленно - в коридоре не было слышно ни звука. Минусы жизни с магом, имеющим деспотические замашки.
Поэтому я снова сидела в четырех стенах, с появляющимся на столе подносом и тяжеленным фолиантом на коленях. Надеюсь, Стивен сможет образумить младшего брата, если заглянет позже вечером к нам.
Трепета перед "Предписаниями" я почему-то совершенно не испытывала. Я понимала, что передо мной - древнейший документ нашей страны, оставленный потомкам еще первыми переселенцами, но все равно не испытывала должного почтения. Страницы листала осторожно, но без восторженной дрожи. Увидь меня главный архивариус сейчас, его бы наверняка удар хватил: над раскрытым сводом изначальных законов то и дело мелькала моя рука с очередной маленькой виноградной гроздью. Ни Дик, ни Стивен бы меня тоже за такое по головке не погладили бы: как аристократы и придворные маги, они осознавали ценность этой книги и, в отличие от меня, относились к ней как к реликвии. Для меня же "Предписания" были лишь шансом понять, на что опирается в своих замыслах Даррел Шепард.
В оригинале было достаточно законов, "забытых" переписчиками. Я не могла сказать, хорошо это было или плохо - многие из них устарели еще до рождения моих бабушек и дедушек, но в душе поселилась маленькая обида. Оказалось, на протяжении столетий правящая династия утаивала от своего народа ряд законов и правил, которые позже могла использовать в свою пользу. Я отдавала себе отчет в том, что королевская семья - это отнюдь не сошедшие на землю Пресветлые, безвинные, праведные и бесконечно добрые. Но раньше это осознавалось как-то абстрактно, а сейчас я получила этому крохотное подтверждение. Наверное, и Дику я никогда не задам интересующих меня вопросов о его работе при дворе - я не хочу снова разочаровываться в нем. Потому что быть доверенным лицом короля и не замарать при этом рук невозможно.
Стиль изложения в "Предписаниях" был строгим и лаконичным, без вычурных, сложно построенных фраз, что выгодно отличало их от справочника по зельям. И, хотя читать такой сухой язык было достаточно скучно, я была уверена, что не запутаюсь в хитросплетениях слов: создатели данного свода формулировали все очень четко и ясно. Единственной опасностью при внимательном изучении "Предписаний" была вероятность уснуть от скуки.
И я отчаянно зевала, не в силах справиться с накатившей сонливостью. Такое состояние накатывало на меня два-три раза в час, и приходилось слезать с кровати, протаптывать в ковре дорожку из угла в угол или умываться холодной водой, чтобы прийти в себя. К тому же сложно было отогнать мысль, что на самом деле я зря взялась за изучение оригинальных "Предписаний" - все равно в них ничего полезного не найдется.
В очередной раз выйдя из ванной, я остановилась перед кроватью и подумала, что пора что-нибудь поменять. Перетащив тяжелый фолиант в изножье, бросила туда же подушку и легла на живот, подперев подбородок кулаками. Такая поза не гарантировала повышение интереса к читаемой книге, но она определенно поменяла настрой, с которым я вновь взялась за это дело: я самым бессовестным образом, как в детстве, болтала в воздухе ногами.
Впрочем, через какое-то время мне стало не до этого. Я не знаю, каким образом семейство Шепардов получило доступ к тайным архивам - нужно будет попросить Дика или Стивена, чтобы они проверили, не был ли кто из предков Даррела архивариусом, - но я, кажется, нашла то, на чем строится его план по свержению правящего рода. И да, Ричард определенно должен был оставаться вдовцом.
Часть седьмая. Притворщица.
Что в детстве по-настоящему поразило меня, так это театр. Для маленькой девочки, живущей в деревне, посещение театра в Четейр-Глэсе стало первой встречей с волшебством. Не с той магией, что подвластна моему мужу и некоторым избранным, а с той, которую творили обычные люди, чьей единственной Силой был их талант. Я вряд ли когда-нибудь смогу вспомнить название той самой, первой, пьесы, но тот восторг, ту безудержную радость и те минуты искреннего смеха память бережно сохранила где-то в самом дальнем уголке.
И услужливо извлекла на свет, когда встал вопрос о месте моего первого появления на людях.