Ночь – любовница риска, преступность её незаконнорожденных детей естественна. Контраст разнородных фактур бьёт в глаза на фоне утра, когда платформу городского вокзала покрывает чрезвычайно суетный орнамент: его структура могла бы стать идеальным примером мёртвой симметрии, если бы не отдельные точки, плывущие против течения – прочь от выхода. По отдельности эти элементы в утренней мозаике прибытия на конечную станцию выглядят безумно – за это их толкают локтями. Но вот они уже толпятся у края платформы, потом дружно спускаются на рельсы, образуя новый орнамент, в котором явно господствует внезапность. Даже работники путей в оранжевых куртках не способны воспрепятствовать столь нелогичному движению, даже прибывающие поезда лишь на минуту останавливают ход этих эзотерических безбилетников, которые не пошли к специальной кассе, чтобы выкупить право покинуть вокзал, но следуют вдоль ограды, увенчанной острыми пиками. Внезапно ограда становится основным фоном процесса. Её ритмическая предсказуемость прерывается в месте скола, где неизвестный герой железнодорожной античности погнул пику и сделал порожек для перелаза. Вновь мы констатируем всеобщую мобилизацию и круговую поруку: мужчины помогают дамам осилить альпинистский прыжок через вокзальный забор, товарищи подают друг другу сумки. Это новый орнамент, где есть место для опасных прыжков, где пики высокой ограды знаменуют жестокую предсказуемость, тоталитарный парад симметрии, сломленный порывом свободной воли, творческого произвола.
Человеческие жесты включены в систему орнаментальных отношений, наряду с миром природы и техники они образуют фактуру всего универсума. Людям не дано освободиться от власти ритмических структур; вывалиться из общественной мозаики может лишь животное или полубог. Узоры обыденной жизни довлеют над людьми и делают их рабами предсказуемых структур; эти узоры нетрудно разрушить, подвергнуть деструкции, намного сложнее сделать из них красивую арабеску.
Демутов трактир
И всё-таки иногда побеждает хаос, и тебя вышвыривают. Так случается, если билетёры, разделившись, заходят с хвоста и с головы электрички. Всё происходит чинно, без скандала, хотя работники удовлетворенно посмеиваются между собой. На платформе темно и снежно. В последний раз ты оглядываешься на холодные ироничные лица служащих электропоезда и, равнодушно отвернувшись, словно тебя вовсе не беспокоит это мелкое происшествие – высадка в чёрт знает какой глуши, позволяешь поезду захлебнуться свистком во мраке.
На платформе я встретил четырёх цыган, те шумно обсуждали свои героиновые дела, вовсе меня не стесняясь; они напоминали второстепенных, фоновых участников спектакля. Ночная платформа похожа на театральную сцену: свет фонаря выявляет мокрую скамейку и зябнущего гражданина, а лязг проходящего состава заглушает чуть слышное бормотание бедняги; поодаль стоит другое существо, завёрнутое в брезент, и кормит хлебом бородатую собаку. Кажется, что на сцену вот-вот должна подняться героиня-красавица, и тогда начнётся камерный спектакль. Я не дождался её выхода и запрыгнул в тёплую электричку вместе с цыганами, так что добропорядочные пассажиры с опаской косились на меня сквозь железнодорожный полусон; однако я сбросил эти ложные расовые признаки, сняв шляпу и взмахнув арийской прядью.
Передо мной было два пути: миновать прекрасный, как запястье любимой, Витебский вокзал и на полном ходу въехать в квартиру на Пяти Углах, издали объявляя о своём прибытии свистом и сигнальными ракетами, или переделать поезд в подводную лодку и нырнуть в реку Мойку, чтобы всплыть возле Демутова трактира. Я предпочёл второе, соблазнившись бутылкой Жевре Шамбертен, которая ждала меня на столе возле тарелки с дамскими пальчиками. Я пришвартовался неподалёку от Главного штаба, заглушил мотор, втянул в подводную лодку наблюдательную трубу, мигом очутился у парадной и, взлетев по лестнице вверх, откупорил коммуналку урожая 1917 года.
Демутов трактир: оранжевый кубик XVIII века на углу Невского проспекта и набережной Мойки, нарядная кукла с комплектом внутренностей разного калибра. Здесь Пушкин запивал водкой абзацы своей «Полтавы», а Бисмарк обдумывал судьбы рейха. Прошли годы, у алфавита выпали буквы мудрости. И вот, в 259 году от рождения Ривароля, в день Луны, в час Марса, когда Сатурн встал в оппозицию к Меркурию, а над Александровской колонной зажглась звезда Гакрукс, пьяная тётя Клава с раздавленным вареником вместо лица принялась развешивать над газовой плитой свои мокрые кальсоны. «Гляж ти ейрр!» – сказала пенсионерка, обдав меня взглядом, на что я ответил звоном ключей и скрылся в комнате.
