Я поднялся на шестой этаж и долго стучал в дверь ключницы, а потом вспомнил, что нужен пароль: три сильных, два слабых удара. Ключница башни держала оборону, не соглашаясь продавать своё жильё. Азиатские рабочие уже глодали ветхий остов квартиры, где ключнице принадлежала комната; всюду грязь и штукатурка, мутные окна, затянутые плёнкой. Ключнице подрубили стены, они упали друг на друга и встали карточным домиком над рухлядью, служившей неказистой опорой. В этом бунгало кое-как обреталась ключница, не принимая взяток и не страшась угроз. Православный инженер Иоанн поднял на её защиту молодёжь нашей коммуналки, восстановил ей стены и устроил жильё в стиле военного коммунизма. Иногда входную дверь спиливали болгаркой, и это был час истины: трое рабочих с пилой и наши ребята, вооружённые палками… так старуха-Троя держала оборону. Боги против титанов, аура впадин против гладких поверхностей, лепнина против прямого угла, орнамент против мёртвой линии. Ключница кормила борщом. Как только ей подрубали стены, Иоанн воздвигал их снова. Вскоре он сменил белорусских рабочих и переехал ко мне, а третьим жильцом стал карлик-кришнаит, парень лет девятнадцати, который однажды отказался расти наотрез. Этот малорослый очкарик постоянно бил в барабан и читал кришнаитские мантры, так что нам приходилось усмирять коммунальный алкоавангард, желавший вынести карлика с мусором.
Стало быть, я ждал ключницу, чтобы попасть в башню – моё второе, после кладовой, прибежище. Ключница неохотно пускала меня в башню, ведь я частенько водил туда Хилпу, где снимал с неё трусики. Но прежде чем попасть на место, надо было ещё вскарабкаться по узкому лазу, опираясь на шаткую лестницу, и Хилпины каблучки иногда подводили нас. Зато наверху в круглой башне нас поджидали херес и кусок пармезана. Перед тем как привести сюда девушку, мне пришлось убрать шприцы и пивные банки, вымести нищету и крысиные хвостики, завалить дыры сухоцветом и спрыснуть Gucci кирпичи.
Хилпа променяла курда-миллионера, осевшего в Финляндии, на бездомного теолога. Серхад уже предлагал ей руку и сердце, но вдруг появился я и атаковал Гельсингфорс со своей цитадели. Курд ещё несколько раз присылал Хилпе доллары, но мы, запуская воздушные шарики в окно, совместно их пропивали. Я талантливо завладел финкой – увёл её с лекции по схоластике: когда профессор Шконин рассказал анекдот про Абеляра, мы с Хилпой одновременно засмеялись и взглянули друг на друга. А потом я вышел вслед за ней из лекторской, подстерёг возле уборной и повёл прочь.
Посмотрев на Хилпу, мой приятель фрейдомарксист сказал, что девочка готовила своё тело на продажу, но случился сбой на производстве. Товарищ, помня заветы своих кумиров, всё поверял сексом и деньгами. Начитавшись всякой мути, он декламировал дешёвым проституткам Бодлера и сравнивал себя с Жаном Жене. Бегая с бутылкой вермута по Невскому проспекту в поисках неприятностей, товарищ фрейдомарксист неуёмно приставал к блядям и вообще вёл себя не очень куртуазно. В случае Хилпы он дал промах, его схема не выдерживала критики. Во-первых, она предпочла меня курдскому кошельку; во-вторых, её анорексия была связана с духовными, а не телесными притязаниями. Болезнь началась у неё в пятнадцать лет, когда Хилпа решила стать бесплотным духом. За два года она чуть было не свела себя в могилу, но родители отдали её в руки духовенства. Будучи подростком, она соблазняла иереев, как только попадала в очередной монастырь, поэтому воцерковление закончилось бегством. Хилпа была полиглотом: дни напролёт она сидела в Демутовой башне и там переводила Корбена, Стриндберга, Ролана Топора, неоплатоников, брошюры по хиромантии, а во время сессии – мои латинские задания.
Завладев ключом, я поднялся на башню, где обнаружил следы нашей с Хилпой любви и некоторые объедки: косточки от авокадо, недоеденный ананас и пачку благоуханных кондомов. Я не смог выдержать этой прелести слишком долго и отправился спать в публичную библиотеку, где забаррикадировался огромным томом «Kantos» Эзры Паунда. Так или не так, но я захотел чистой койки и свежего белья. Тогда я нашёл предместье, где жила Хилпа, и позвонил в квартиру, до визга перепугав её благочестивую сестрёнку. Я, похотливый еретик, не внял предостережениям подружки о лунных днях её моллюска и воспользовался чёрным ходом: «Дорогой, ты ничего не перепутал?» – её вопрос выявил чистоту и наивность курдских захватчиков. Затем мы носились впотьмах вокруг её дома с неимоверными воплями: я обучал финку горловому пению. Мы развели костёр в хвойном лесу, где я сушил и сжёг свои ботинки, а потому шёл обратно, дымясь плавленой обувью, то и дело подбрасывая горячий башмак вверх и ловя его руками; нас выгнали из ночной забегаловки, сославшись на то, что я не соответствую нормам пожарной безопасности.
***
