Сколько нужно прочитать подобных заголовков, чтобы избавиться от любых сомнений по поводу армии?
Плоскостопием не страдал. Видел отлично. Нехватку веса они легко поправляли, откармливая насильно. Зато я неплохо разбирался в психиатрии, начитавшись литературы в медицинском отделе книжной лавки. Я там часами стоял, диагностируя сам себя. Лет в семнадцать я уже понял, что со мной что-то не так. Я был слишком независим от мнения окружающих. К тому времени человеческих друзей у меня почти не осталось, зато появилось много бумажных – я постоянно читал. Внезапно стал фанатичным вегетарианцем. А ещё у меня были порезы на руках. Они-то и помогли откосить от армии – вместе с эзотерической литературой, бессонницей и головной болью. Всё это я выложил в военкомате психиатру на стол. И мать подтвердила. Я пришёл в грубой шерстяной рубахе с дырой на локте, мрачный, источающий космический холод.
– А зачем ты резал руки, парень? – спросил врач.
– Я хотел проверить себя, испытать, – ответил я, прекрасно понимая, что надо говорить именно так.
Обыкновенного влюблённого идиота, который порезал себе вены из-за бабы, обязательно загребут в армию. Потому что это вполне нормальный поступок. Здесь нет ничего особенного. Многие здоровые олухи так поступают. Но если ты чёртов краб, который хладнокровно режет себя, чтобы познать какое-то честолюбивое наслаждение, почувствовать власть над собственной телесной природой – тогда к тебе станут приглядываться. Если же ты ещё сидишь всю ночь в позе лотоса, ни черта не жрёшь и повесил на стену портрет Ницше, то можешь считать, что военный билет у тебя в кармане. В армии не нужны ледяные осьминоги, каракатицы с Нептуна и медузы-людоеды. Либо тебя убьют деды, либо ты сам всех порешишь. Я бы, пожалуй, расстрелял сослуживцев просто из-за перловки.
Я был нормальным крабом. Руки резал из баловства. И ещё иголкой их расцарапал красиво – ёлочкой. Шрамы до сих пор имеются. Потом я узнал, что на внешней стороне руки есть какая-то опасная вена. Если её повредить, получишь фонтан крови. Будучи крабом умным, я понимал, что у меня шизоидная акцентуация характера. Есть некоторые признаки нарциссизма, но не злокачественного. Мне ведь жалко животных, особенно белок, насилие меня возмущает, короче, я не совсем психопат. Но я бываю жестоким, умею манипулировать людьми, легко совершаю преступления, склонен к беспричинной меланхолии, наркомании, блуду, пьянству и бродяжничеству. Я восхищаюсь отшельниками, эстетствующими маргиналами, поэтическими тунеядцами. В детстве никогда не допивал до конца кефир, кисель, молоко, ряженку и чай: всегда оставлял немножко на дне, чтобы вылить в раковину. Я приносил опивки в жертву богу канализации. Впрочем, как раз в этом нет ничего особенного. Уверен, что почти у каждого есть собственный бог канализации. Чтобы не ходить в армию, я несколько утрировал свои особенности, добавил яркости, эффектов. Всё получилось превосходно: доктор выписал направление. Две недели мне предстояло провести в психоневрологическом диспансере.
Эти сволочи хотел отобрать у меня две недели мая, две счастливых недели, которые я мог провести вместе девушкой. Весенние дни с цветущей сиренью – слишком дорогая расплата. Наш роман был в самом разгаре. Мы решили, что прерывать его – преступление. Поэтому я пришёл в военкомат и попросил отложить госпитализацию. Медики сказали, что я должен написать заявление в кабинете. Там я встретился с неприятным человеком в офицерской форме. У него были выпученные глаза, помещавшиеся в трещинах засохшего куска дерьма, который заменял ему лицо. Я спросил у военного, могу ли я перенести обследование на две недели.
– Что? Не хочешь обследоваться, тогда пойдёшь под трибунал! – рявкнул военный, раскрыв дерьмовую щель.
– Нет, я не отказываюсь. Просто я хотел перенести на две недели, – неуверенно промямлил я.
– А почему ты хочешь перенести? – спросил военный.
– Семейные обстоятельства, – сказал я с уверенностью в тоне, подразумевая вино, марихуану и барышню без трусов.
– Ладно, пиши заявление. Но помни, шизик: не поедешь в дурку, пизда тебе!
Из военкомата я выскочил в хорошем настроении: ловко надурил ублюдков, отвоевал две драгоценные недели мая. Но потом до меня дошло. Господи, что я натворил! Ведь я буду сидеть в психушке в день своего рождения. Более того – мне исполняется восемнадцать лет. Так что придётся встречать совершеннолетие в сумасшедшем доме. Как я мог не подумать об этом? Второго июня в семь утра я должен был подойти к военкомату, взяв с собой полотенце и шприцы.
8.
