Я опасался, что меня будут диагностировать слишком активно, применять какие-нибудь препараты. Но ничего такого не было: шприцы, которые мне велели взять с собой, понадобились для анализа крови. Обследование основывалось на тесте СМИЛ (MMPI): этот опросник создали в Америке в конце 30-х годов, чтобы набирать здоровых лётчиков, а в 60-х его переработали советские врачи. В итоге получилось 566 вопросов. Среди них есть вопросы с подвохом, которые выявляют лживость. Согласно ответам формируются векторы нескольких шкал: шкала психопатии, шкала маскулинности – феминности, шкала гипомании, шкала шизофрении и т.п. Есть склонности характера в пределах нормы, но существует и порог, выше которого наступает болезнь.
Я понимал, что на некоторых шкалах нахожусь где-то возле порога, поэтому попытался в своих ответах утрировать действительно существующие странности: изобразил себя более замкнутым и мрачным, чем был на самом деле. Меня трижды заставили отвечать на 566 вопросов. И в итоге я немножко перестарался.
У психиатров есть свои приёмы, о которых я ничего не ведал. Иногда врачи разыгрывают безумные сценки, чтобы посмотреть на реакцию пациента. Врач может принять вас в тёмных очках, покуривая сигарету и прихлёбывая вино из бокала. Так оно и было. Перед выпиской меня пригласили в кабинет главврача. Уже обстановка поржала: хороший ремонт, новая мебель. На фоне остальной больницы это было похоже на издевательство, как и последовательность вопросов теста СМИЛ:
– Рассказывайте, какие у вас проблемы? – спросила врач, вальяжно растянувшись в кресле.
– У меня нет никаких проблем, – уверено заявил я.
– Как это нет проблем? – удивилась главврач. – Вы находитесь в психиатрической клинике, проходите обследование, но считаете, что с вами всё в порядке?
– Я считаю, что со мной всё нормально. В военкомате так не думают, – сказал я.
– А почему не спите ночью? И головные боли у вас, да? Какие-то ещё религии. Что за религии? – спросила врачиха.
– Ну, я интересуюсь философией буддизма, даосизмом.
После этого главврач стала на меня нападать. Заявила вдруг, что я сам не знаю, во что верю, что я уже асоциален, а потом и вовсе буду бесполезен или даже опасен для общества. Меня это взбесило. Я сказал, что она не имеет права говорить мне это, сидя в своём кожаном кресле в отремонтированном кабинете, когда во всей больнице такой кошмар. Тогда врачиха сказала, что у неё премия за работу есть и указала на грамоту, которая висела на стене в рамочке, а потом заметила, что у меня грязные волосы; поинтересовалась, встречаюсь ли я с девушками. Я казал, что встречаюсь, а голову в больнице мыть негде. Врачиха разворчалась: дескать, другие умудряются мыть в раковине, а я просто грязнуля. Мы ещё некоторое время бодались, она явно провоцировала меня. Заявила, что я не умею по-настоящему любить и однажды сам приду просить у них помощи. Все эти речи, накладываясь на вино, сигареты, тёмные очки и китайские шарики, создавали сюрреалистический эффект.
– Что у вас в сумочке? – поинтересовалась инспекторша психического здоровья, выпуская дым из ноздрей.
У меня была с собой индейская сумочка с томиком Шопенгауэра, ведь я опасался, что придётся долго ждать своей очереди на приём. Я достал книжку, главврач сказала:
– Понятно. Метафизическая интоксикация. Зря вы мне дерзите. Мы же вам всю жизнь можем испортить.
Но не испортили. Обычно призывники покупали за небольшую сумму диагноз. А мне наоборот предложили от него откупиться. Не мне лично, разумеется, а матери. Врачи сказали, что готовы пойти на уступки, хотя у меня действительно серьёзные проблемы. Мать потом пересказала мне всю беседу:
– У него шизофрения? – обрадовалась родительница, которая уже и впрямь почти поверила в моё безумие.
– Нет… хуже, – ответила врачиха.
– Как это? – удивилась мать.
– Похоже, что он психопат у вас.
