Я залез в автомобиль, в таких обычно перевозят солдат. Там уже сидел какой-то парень с тыквенно-капустным выражением лица. Шея у него отсутствовала совсем. Кроме нас и водителя, в автомобиле был вооружённый человек. Он внимательно следил за нами, глаз не отводил. Мы ехали долго, психоневрологический диспансер находился в пригороде. Я не помню обряда регистрации, вероятно, это было скучно и долго. А потом нас повели в больничный корпус. Сначала мы прошли через длинный коридор, который напоминал джунгли – очень уж много растений: плющи, карликовые берёзки. Дверь в отделение была массивной, с каким-то адским замком. Мне стало не по себе, когда эту дверь наглухо заперли за моей спиной. Очутившись внутри отделения, больше всего я удивился, что психушка соответствует стереотипам. Все штампы, какие могут быть связаны с психиатрической клиникой, здесь имелись. Даже стены жёлтые! Сестринский пост со злобным персоналом, длинный коридор, по которому блуждали психи от стены к стене – всё отвечало худшим ожиданиям. Посреди коридора стояло существо, ноги которого постепенно сгибались в коленях, изо рта текла слюна, да так обильно, что на полу образовалась лужица. Похожих существ я наблюдал во дворе, когда героиновые торчки выползали на улицу. Я подумал: неужели они держат здесь и наркоманов? Потом я узнал, что так действуют препараты, которыми закалывают больных.
Добродушная пожилая сестра, похожая на пьяную плюшевую мышь, долго не могла найти мне места – все койки заняты. Пришлось ждать. Наконец мне подыскали кровать в овощной комнате. Обычно призывников помещали в отдельные палаты, но мне повезло – я оказался среди пожилых неподвижных патиссонов. Больше всего я не хотел очутиться в одном пространстве с агрессивными гопниками-социопатами. Не хватало мне ещё столкнуться с тюремными обычаями! Но всё оказалось не так плохо. Правда, мне выдали ужасный матрас: весь в тёмно-коричневых разводах. Я сразу представил, что на нём кто-то вскрыл себе вены, а потом обгадился от страха и облевал постель.
Морковные люди никак не отреагировали на то, что я появился в палате. Двое были совсем неподвижны, а третий совершал однообразные движения: поворачивал голову к окну и дергал корпусом. Я достал книги, положил на тумбочку. Прошло несколько часов, я читал, мне казалось, что патиссоны превратились в две статуи с маятником посередине. Но вдруг маятник перестал дёргаться и поворачиваться. Он растянулся на постели и принялся храпеть. Его примеру последовали статуи. Прошло ещё часа три. Вдруг овощи одновременно встали, вышли в коридор.
Описывать ли все ужасы психушки? В туалете не было ни кабинок, ни унитазов, просто дыры в полу, над которыми в раскорячку сидели больные. Приходилось ждать, не пристраиваться же рядом. Хотя древние римляне какали коллективно. Положение ухудшилось, когда я отравился, а случилось это на третий день. Была рвота, даже температура поднялась. После этого я больше не ел больничную пищу. Туалет располагался напротив палаты №1, где жили буйные. Частенько их лупили санитары и связывали верёвками, ведь смирительные рубашки давно отменили. Но в уборную обитатели палаты №1 ходили самостоятельно. Не хотелось встречаться с ними. В психушке царили жестокие нравы. Одному парню увеличили дозу нейролептика, когда он случайно поранил себе лоб в спортзале, хотя малый казался безобидным. Вскоре он превратился в настоящий топинамбур. Персонал вёл себя цинично и грубо. Везде была страшная антисанитария. И ещё нас немножко эксплуатировали: настоятельно просили доставлять в корпус из котельной огромные баки с горячим супом, ходить за хлебом и выносить мусорные мешки, почему-то всегда дырявые, поэтому из них вываливалась часть отходов.
Утром и вечером призывников отпускали погулять. Днём была перекличка. Иногда я умудрялся уходить поутру и возвращаться во время второй прогулки – с пивом для санитара. В нескольких километрах от клиники текла река, я ходил к ней через лес и дачи, купался. Первые дни ко мне приезжала девушка, мы даже занимались любовью в лесу, но потом она отправилась в православную паломническую поездку. Поэтому своё совершеннолетие мне пришлось отмечать одному: я сбежал на весь день, зашёл в кофейню, заказал глинтвейн, выкурил сигариллу и выучил стихотворение Бродского «Чёрные города».
Вскоре ко мне в палату подселили призывника Гошу. Он лунатиком был. Вскакивал среди ночи, смотрел на меня невменяемо и что-то бормотал. А днём казался нормальным парнем. Благодаря мне Гоша полюбил Бродского, хотя раньше ничего не читал. Я ему подарил цикл стихотворений «Часть речи». Затем подселили бессонного Мишу: он две недели вообще не спал, потому его забрали.
